Полилов Николай Алексеевич
Полилов
Николай
Алексеевич
Сержант
11.08.1921 - 30.11.2014

История солдата

Полилов Николай Алексеевич родился 11 августа 1921 г. в г. Колпино под Петроградом. В 1930 году он переехал с мамой Екатериной Георгиевной Бернард в Москву. Его отец Алексей Николаевич был расстрелян в 1929 году из-за того, что на фабрике под Екатеринбургом, на строительстве которой он работал в должности заместителя главного инженера, через два года после постройки случился пожар. Отца и двух других руководителей стройки обвинили в "злом умысле", арестовали и вскоре расстреляли без суда и следствия. В те годы такое случалось, к сожалению, нередко.

В июне 1941 года, когда началась война, Николай Алексеевич только что закончил школу и продолжал работать секретарем комсомольской организации школы. Ему поручили собрать учеников 7-9 классов для организации оборонительного молодежного отряда. 30 июня отряд выехал в Смоленскую область на рытье противотанковых рвов. К началу октября немцы прорвались дальше, и ребятам пришлось пешком возвращаться в Москву. Здесь он устроился работать на оборонный завод арматурщиком, участвовал в отряде гражданской обороны - в армию его не брали. 6 декабря (конечно, еще не зная о начале контрнаступления под Москвой) Николай Алексеевич в очередной раз обратился в военкомат, и в тот же день стал солдатом-красноармейцем. Служба его началась в инженерном батальоне в Горьковской области, где готовили минёров. Через 4 месяца он был отправлен в действующую армию командиром сапёрного отделения. За время службы получил два ранения, одно легкое, второе тяжелое. Взвод Николая Алексеевича шел маршем по дороге, когда один из солдат наступил на прыгающую мину-лягушку. Один из стальных шариков попал Николаю Алексеевичу в лоб, прошив насквозь впереди идущего бойца - это спасло Николая от смерти. В 1943 году во время сражения на Курской дуге под Орлом практически необстреленных солдат инженерных войск бросили в атаку вместе с пехотинцами. Николай бежал по полю вместе с другими с криком "Ура", когда почувствовал мощный удар по голени, "как молотком", и потерял сознание - это был крупнокалиберный немецкий пулемёт. Бойца отправили санитарным поездом на Дальний Восток, где врачам, слава Богу, удалось сохранить раздробленную ногу. После лечения его комиссовали с инвалидностью 2 группы, и он вернулся в Москву к гражданской жизни.

В 1945 году после окончания войны Николай Алексеевич женился на подруге юности, с которой они счастливо прожили в браке 65 лет. В их семье родились двое сыновей и семь внуков, рождаются правнуки. Николай Алексеевич, закончив Станко-инструментальный институт (СТАНКИН), более 40 лет проработал в области производства медицинской техники, в последние годы - в Министерстве медицинской промышленности. После выхода на пенсию продолжал активную жизнь - вел большую работу в Совете Ветеранов района Тропарёво-Никулино ЮЗАО г.Москвы, благоустраивал дачу, ходил в походы, занимался спортом с внуками, несмотря на развивающуюся гипертоническую болезнь. Николай Алексеевич ушел из жизни 30.11.2014 г., похоронен на Ваганьковском кладбище. Для своей большой семьи он навсегда останется бессменным "Главой", безмерно уважаемым и любимым человеком.

Регион Москва
Воинское звание Сержант
Населенный пункт: Москва
Место рождения г.Колпино, Ленинградская область
Дата рождения 11.08.1921
Дата смерти 30.11.2014

Воспоминания

Сам Н.А.Полилов (интервью корреспонденту газеты "Тропарёво-Никулино", № 5, май 2014)

Битва штыковых лопат — Николай Алексеевич, расскажите, что Вы почувствовали, когда «прокричали репродукторы беду»? — Когда услышал по радио выступление Молотова, то первым моим побуждением было записаться в добровольцы. В тот же день и написал заявление, правда, почему-то отправил его не в военкомат, а в наркомат обороны... Но тут надо вот что еще сказать. Накануне у нас, бывших десятиклассников, про¬шел выпускной. Мы уже думали о будущих профессиях, дальнейшей учебе. А тут — такая беда пришла. В райкоме комсомола вспомнили, что я руководил школьной комсомольской организацией, и связались со мной по телефону. Сообщили примерно следующее: формируется молодежный отряд, который будет направлен на строительство оборонительных рубежей. Надо переговорить с надежными ребятами, начиная от седьмого класса. Одним словом, уже 30 июня мы выехали в Смоленскую область. Здесь, на реке Десна, копали противотанковые рвы глубиной до трех метров. Лопатой землю с такой глубины, понятное дело, не выбросишь. Приходилось рыть ров уступами. На работу выходили в 8 утра, а заканчивали только с заходом солнца. Уставали страшно. 3 октября, до сих пор помню эту дату, вышли мы на работу, но не увидели ни инженеров, ни руководителей своей бригады. Оказалось, немцы прорвали фронт под Смоленском, и начальство наше, по сути дела, дезертировало, удрало, оставив молодых ребят на волю судьбы. И мы пошли в Москву. Пешком, с лопатами на плечах — как-никак, а казенное имущество, и бросать его было не принято. Дома меня ждала почтовая карточка — она хранится до сих пор. Из наркомата обороны ответили на мое заявление: «По этому вопросу вам надо обращаться в райвоенкомат». Обратился, сказали: «Жди». Ждал я повестку в качестве арматурщика на одном из заводов. Был также членом отряда гражданской обороны. Как только начиналась бомбежка, мы дежурили на территории, боролись с зажигательными бомбами. А после налета нас отправляли разбирать завалы, извлекать из-под них раненых и трупы, ставить вокруг разрушенных зданий заборы. Там я проработал до зимы. А 6 декабря опять пришел в военкомат. И в этот же день стал солдатом-красноармейцем. Имея за плечами среднее образование, попал волею судьбы и отцов-командиров в инженерный батальон, расквартированный в Горьковской области, где готовили минеров. Четыре месяца нас учили, а потом — в действующую армию. Я уже сержантом был, командиром отделения минеров. Так и началась моя военная жизнь. Осколки фронтового «подснежника» — Сапер — это ведь очень опасная воинская специальность. Говорят, что он ошибается только один раз... — Это — на минном поле. А поначалу вручили нам в руки топоры, пилы и молотки. Дороги в то время были ужасные, проехать к фронту, подвезти боеприпасы, продукты, пополнение, увезти раненых — целая проблема в распутицу. Вот нас, саперов, и послали на строительство дорог, так называемых, лежневок. Мы валили деревья, укладывали их стволы, крепили скобами. В общем, сооружали вместо асфальта огромный деревянный настил. Когда потом меня раненого везли по этой лежневке, воочию убедился, какой изнурительной и выматывающей может быть тряска. Как будто по невероятно большой стиральной доске едешь. Не говорю уже о болевых ощущениях... Потом нас направили в Смоленскую область, под только что освобожденный город Гжатск — нынешний Гагарин. Была пора сеять, крестьянам нужно выходить на поля, а там — мины. Казалось, земля ими была нашпигована. Немецкие мины имели металлический корпус, мы их достаточно быстро находили с помощью штатного прибора. А вот с изделиями советского образца было сложнее. Зачастую они представляли собой деревянные ящики, набитые тротилом или толом. Причем зачастую дощечки этих ящиков уже наполовину сгнили во влажной, болотистой почве. Обнаружить такой заряд можно было только острым длинным щупом. Был трагический случай, когда наш помкомвзвода случайно этим щупом попал прямо во взрыватель. Мы нашего товарища не смогли даже до санчасти донести. А ведь на эти мины наступать можно, они только на танк реагируют. ...Несем мы с сослуживцем на шесте большой моток колючей проволоки — ставить ограждения вокруг еще не разминированных участков. Настроение весеннее — апрель, солнышко светит, снег тает. Кажется, и война где-то там, далеко. Но она напомнила о себе самым коварным образом — взрыв, удар по голове, и больше я ничего не вижу и не слышу. Очнулся на четвереньках... Оказывается, немецкая мина вмерзла в лед, и ее не было видно. Но лед подтаял, обнажил чувствительные усики-«рецепторы». Такой вот фронтовой «подснежник» появился на тропе. Прыгающая мина — а это была именно она — подскочила на высоту полутора метров и взорвалась. Шедший впереди боец погиб на месте. Но меня он от основной массы осколков заслонил. Для меня все обошлось легким ранением в голову и контузией. Второе — тяжелое — получил уже на Курской дуге. Последняя атака — Как это случилось? — В июле сорок третьего наше подразделение перебросили под Орел. Здесь развернулось сражение, которое вошло в историю под названием Курская битва. Началась она, как известно, с наступления немецких войск. Советские войска тогда ушли в глухую оборону. А мы по ночам ми-нировали наиболее опасные направления в зоне ответственности нашей бригады. И нередко наши минные поля наносили врагу серьезный ущерб. Помню, как-то к нам приехали корреспонденты из редакции военной газеты. Говорят: «На ваших минах танки подорвались, нужно для газеты этот пейзаж вместе с вами сфотографировать». Хороший репортаж, я вам скажу, получился в дивизионной газете. А когда началось наше наступление, перед нами поставили другие задачи. У немцев была оборудована крепкая и сильная во многих отношениях линия обороны. Она сдерживала темпы продвижения советских войск Поэтому, накануне атаки, мы по ночам выходили на передовые немецкие рубежи, делали проходы в колючих заграждениях, минных полях. Закончив работу, ставили вешки или оставляли дежурных. И вот однажды мы доложили утром о проделанной работе. И получили новый приказ. Дело в том, что пехотинцы несли огромные потери, а пополнение прибывало не всегда своевременно. Вот и решило командование заткнуть образовавшуюся брешь солдатами инженерных войск. Так мы оказались в окопах. Едва взошла заря, поступил приказ готовиться к атаке. Но ни один из нас даже в окопах до этого не сидел, не то, чтобы в атаку ходить. Страшно. Но люди поднимаются, бегут, стреляют, падают, сраженные пулями и осколками. Атака захлебывается, рота ложится. Я затаился за каким-то валуном. Вокруг свищут пули. И снова команда: «Вперед, за Родину!». И так страшно вставать во весь рост. Но ведь другие — идут! Бегу, что-то кричу. И кто-то чем-то бьет меня по ноге. Я перекувыркиваюсь... И больше ничего не помню. Пришел в себя на закате. Слышу голоса на ненавистном мне языке, редкие выстрелы. Видимо, немцы добивают раненых. Понимаю, что они отбили нашу атаку, и я нахожусь на нейтральной полосе. Пополз наугад и каким-то чудом выбрался к своим. А потом началась моя эпопея по лазаретам и госпиталям. Доктора поставили диагноз: газовая гангрена, хотели даже ампутировать ногу. Спасла молодая врач из Риги — остался я хоть и инвалидом на всю жизнь, но с обеими ногами. После излечения вернулся в Москву и к гражданской жизни. Но под одеждой штатскою... — Какой из военных дней считаете самым радостным, счастливым? — Когда очнулся в госпитале и понял, что — живой. До этого не верил, что выживу в той адской мясорубке. И еще один счастливый день, когда радость была при¬правлена слезами. Это — День Победы — А как сложилась жизнь после войны? — В 1944 году вернулся в Москву. Поступил в институт. За неделю до парада Победы, в июне 1945 года, женился. С невестой своей я был знаком с детских лет. Вместе в школе учились. Она ждала меня с фронта. А прожили мы с моей женой бок о бок 65 лет. Что же касается трудовой деятельности, то мой стаж в медицинской промышленности превышает 40 лет. — Чем занимаетесь сейчас? — Последние почти два десятка лет работаю в первичной ветеранской организации. Мы ведем прием населения, стараемся, чем можем, помогать людям. Кого-то обеспечиваем талонами на стрижку в парикмахерской или на ремонт обуви. Случается, распределяем билеты в театры, на концерты, на экскурсии — по льготным ценам. Кто-то просит путевку в санаторий, а кому-то нужен уход и лечение на дому или сиделка. Некоторым требуется материальная помощь. Тогда приходится обследовать материально-жилищные условия. А средства выделяет управа района. Еще мы активно работаем с подрастающим поколением. У нас рядом с гостиницей «Салют» есть школа. Там постоянно действует отличный военный музей, в котором трудится настоящий энтузиаст своего дела, в прошлом — жительница блокадного Ленинграда, кандидат наук, преподаватель истории. Нас, фронтовиков, часто приглашают туда на уроки мужества. Мы рассказываем детям о войне, отвечаем на вопросы. А ребята часто устраивают для нас концерты. И мы видим, что юное поколение растет неравнодушным к подвигам и свершениям тех, кому оно идет на смену. Беседовала Алена Калабухова

Сам Н.А.Полилов (автобиография)

Я родился 11 августа 1921 г. в г.Колпино под Петроградом. Жили мы постоянно в Петрограде. В 1927 году мама рассталась с Ленинградом и увезла меня на Урал к отцу, где он в то время работал. После свидания с отцом и его расстрела мы с мамой в начале января 1930 года уехали в Москву к тете Ане. Меня приняли в школу на Патриарших (тогда – Пионерских) прудах с середины года сразу во второй класс. Маму учительница просила заниматься с неграмотными родителями, тогда таких было много, это называлось "ликбез" – ликвидация безграмотности. На следующий год меня перевели в школу на ул.Герцена, поскольку та школа была слабая. В 1933 году мы переехали от тети Ани на Арбат, мама получила две маленькие комнаты в общежитии Аграрного института красной профессуры, где она работала секретарем-машинисткой. Я закончил школу в 1940 г. Девочки (большинство) поступили в институты, а мальчики (в основном, 1922 г.р.) были призваны в армию. Я всех провожал, а меня не призывали. Наконец я пошел в райвоенкомат, где мне сообщили, что я оставлен "до особого распоряжения" (возможно, здесь сыграла роль моя анкета). Я попросил выдать мне справку, разрешающую мне сдавать экзамены в институт, но и в этом мне отказали, т.к. я не был освобожден от армии. На момент начала войны (22.06.1941 г.) я учился на 1 курсе заочного политехнического института, продолжая работать секретарем ВЛКСМ школы. 30 июня с группой учащихся 7-8-9-х классов (10-классники были, в основном, призваны на фронт) поехал в Смоленскую область (р. Десна) строить противотанковые заграждения. В начале октября немцы прорвали фронт, началось большое наступление на Москву, и мы порознь возвращались в Москву пешком. В Москве я поступил работать на оборонный завод, работал арматурщиком, находясь на казарменном положении. После работы рабочие завода становились аварийно-восстановительной командой противовоздушной обороны. 6 декабря я подал заявление о добровольном направлении на фронт (по совпадению, в тот же день началось контрнаступление Советской армии под Москвой). Гул орудий и зарево с Запада всё приближались. И 2-го октября, придя утром на свои участки, мы не обнаружили никого из руководителей: потом выяснилось, что немцы прорвали оборону и идёт быстрое наступление. Наше начальство на машинах укатило в Москву. А мы пошли пешком, не имея карт, не зная точного направления. Я считал, что казённое имущество бросить я не могу и очень долго тащил с собой лопату (хорошую, стальную). Только в конце пути я оставил её в какой-то деревне (м.б.за кусок хлеба или картошку ?). Сперва шла толпа, потом она рассасывалась, люди уходили по разным дорогам, никто точно не знал, куда идти. Есть было нечего. В каком-то городке попалась работающая столовая. Я взял там две порции какой-то вермишели. Не успел начать есть, как раздались крики: "немцы выбросили десант". Все разбежались. а я решил доесть свою вермишель. Никаких немцев я не увидел, это была паника. Через некоторое время люди разбрелись по разным дорогам и в конце я остался один. На всём пути до Наро-Фоминска я не встретил никаких наших войск, никаких оборонительных рубежей. Однажды я зашёл на ж/д станцию "Тихонова Пустынь". Там не было ни души. Пути и станция были разбомблены. Я решил поискать, нет ли чего-нибудь съестного, очень был голоден. Вдруг прилетел самолёт и, заметив меня, стал на меня пикировать и обстреливать из пулемёта. Я пытался где-то спрятаться, а он несколько раз возвращался и снова пикировал на одного человека. Наконец я дошёл до Наро-Фоминска (не помню, сколько дней это продолжалось) На вокзале - уйма народа, поезда не ходят. Вдруг сказали, что пойдёт поезд в Москву, билеты будут продаваться по московским паспортам. Он у меня был. и вот я купил билет и еду в Москву! Прибываем на Киевский вокзал. Солнечное утро. На площади работает какой-то коммерческий магазин. Захожу и покупаю французскую булочку, 100г сливочного масла и 100г варёной колбасы. Делаю огромный бутерброд и там же в магазине всё проглатываю: блаженство! Я - дома! Отчима Евгения Анатольевича Макиевского нет: он - врач и его ещё в июне призвали и отправили во Владивосток. Там ждали нападения Японии и развертывали эвакогоспиталя. А мама работала в Онкологическом институте им. Герцена на Беговой улице и училась на курсах медсестёр в Боткинской больнице. Вскоре после приезда у меня распухло левое колено: травматический бурсит, сказались трёхмесячное ежедневное копание противотанковых рвов и пеший переход в Москву. Ходить я не мог и "знаменитое" 16 октября пролежал дома. А потом надо было устраиваться на работу: в Москве - карточная система. Сосед моего школьного друга Бориса Серюгина работал главным инженером какого-то строительного треста на Полянке (около к/т "Ударник") и устроил меня на работу в качестве разнорабочего (это - рабочая карточка). Я работал на каком-то железобетонном заводе арматурщиком. Мы разматывали бухты стального прутка диаметром 10-12мм и "вязали" из этого прутка арматуру колпаков пулемётных гнёзд с амбразурами. Потом эту арматуру в специальных формах заливали бетоном. Иногда я ездил на грузовых машинах в качестве грузчика. Мы находились на казарменном положении и по вечерам нас отвозили в казармы. Мы являлись аварийно-восстановительным отрядом Московской противовоздушной обороны (МПВО). Во время ночных бомбёжек мы выезжали на места падения бомб, разбирали завалы и ставили заборы, чтобы утром, идя на работу, москвичи не видели разрушений (стоял дом, а теперь на его месте - забор). Помню, мы разбирали завалы правого крыла Курского вокзала. Пожалуй, впервые я натолкнулся на заваленный труп мужчины. Около двух месяцев я проработал в таком качестве. В начале декабря мама получила вызов от моего отчима из Владивостока (это был закрытый город), я купил ей билет на поезд и 6 декабря проводил её. Сразу с вокзала я поехал в Ленинградский райвоенкомат и подал заявление о добровольной отправке на фронт. Мне вручили повестку. Поехал на работу, где кадровик хотел разорвать эту повестку, т.к. у меня была "бронь". Но я разъяснил о добровольном призыве и мне оформили расчёт. Зашёл на Малую Бронную попрощаться к тёте Ане и с вещами явился в военкомат. Началась моя "военная жизнь". Из военкомата отвезли нас на какой-то сборный пункт. Туда приезжали представители различных воинских частей и в зависимости от специальности, образования набирали себе пополнение. Кто-то искал призывников со средним образованием, я вызвался идти к нему. Запихали нас в маленькую теплушку, теснота, жуткое количество людей. Справа и слева от входа - двухярусные нары, а в середине вагона - железная печурка. Дежурный должен был поддерживать огонь. Лежать на нарах можно было только на боку (иначе не умещались), а переворачивались все одновременно. Добрались мы до села Починки Арзамасские Горьковской области. Там в каком-то большом каменном доме (м.б. бывшем имении) располагался учебный инженерно-сапёрный батальон. Учили нас, в основном, минно-подрывному делу. Ну и строевая подготовка, конечно. Когда уставших от полевых занятий нас заставляли по дороге домой петь, а мы отказывались, старшина командовал : "Снять рукавицы! Ложись в снег! По-пластунски вперёд!". Обучали нас и производить подрыв по радиосигналу. Учёба продолжалась месяца четыре. Мне она давалась очень легко, я получал только высокие оценки. И при выпуске мне присвоили (среди немногих) звание - сержант. В этом звании я и прошёл весь свой военный путь. Привезли нас под Москву на Северо-Западное направление (вроде, Ржевское направление). Когда мы шли по шоссе от Москвы (а мы только ходили пешком, никто нас не возил), справа и слева от дороги было полно разбитой военной техники (орудия, танки, машины, повозки и пр., в основном - немецкие). Впечатление от московского наступления было сильное. Впервые я попал в боевые условия: был поздний вечер, впереди горела какая-то деревня, в языках пламени метались какие-то тени, кругом шла стрельба. Понять что-либо в этой обстановке я не мог. К утру бой прекратился, и мы двинулись дальше. Я запомнил такие населённые пункты, где мы проходили: Зубцов и Карманово. Это где-то между Смоленской и Ржевской областями. Вооружены мы были старыми Мосинскими винтовками и немецкими трофейными (у меня был немецкий карабин). Так мы потихоньку продвигались на Запад. Очень уставали от больших переходов. На привалах не было сил снять вещмешок и скатку, так и валились на спину в полном снаряжении. Кормили плохо, мы всегда были голодные. Началась осень, грязь, дороги стали непроезжими. И нас бросили на настил лежнёвок. В лесу валили сосны, ели, обрубали сучья, распиливали, на плечах выносили брёвна к дороге, укладывали вдоль по обе стороны дороги - "прогоны", а на них поперёк вплотную укладывали другие брёвна. Сверху по краям снова укладывали прогоны и крепили их скобами. Позднее, будучи раненым, я испытал, каково ехать по такой "трясучке". Зимой 1942-1943 гг. продолжалась эта же работа. Там со мной произошёл такой случай: когда я сбрасывал с плеча бревно, я поскользнулся и упал, а бревно упало мне на правую кисть и раздробило верхнюю фалангу среднего пальца. Мне её туго перевязали, а ночью поставили в караул, и я отморозил этот палец. Так я потерял ноготь. А весной нас сняли с этой работы и послали в Гжатский район Смоленской области. Его недавно освободили, там проходила сильно укреплённая линия обороны везде было "напихано" много мин. А надо было начинать сев. Когда утром мы выходили на работу (разминирование), с нами ехала санитарная повозка и нередко она возвращалась не пустая: рота несла значительные потери. Это объяснялось тем, что карт минных полей не было (даже наших), многие наши мины были деревянные и от осенних и весенних дождей они "раскисли" и были опасны для разминирования. Нам часто приходилось работать не с миноискателями, а со щупами (заострённый металлический прут), т.к. миноискатель на дерево не реагировал. Помню случай: мы разминировали наши противотанковые мины "ЯМ-5" (ящиковая мина, 5 кг тола). Она срабатывала только от очень большого давления на крышку (танк, автомашина), а человек мог на неё наступать без риска подорваться. И вдруг недалеко от меня раздался оглушительный взрыв. Все побежали туда. А там лежит в крови наш красавец старший сержант, помощник командира взвода, украинец, весельчак. От него осталась только половина, ног нет, но он ещё живой, всё время звал маму. Положили мы его на носилки, повезли, но до медсанбата не довезли: он скончался от потери крови. Оказалось, что прощупывая землю, он случайно попал щупом в чеку взрывателя и выдернул её, отчего и произошёл взрыв. Это - очень редкий, совершено дикий случай. На этой работе я получил своё первое ранение (лёгкое) и контузию. Дело было так. Когда нам попадалось наше минное поле из полусгнивших, разваливающихся деревянных мин, которые было очень опасно разминировать, мы огораживали это поле кольями и колючей проволокой и вешали таблички: "Осторожно! Мины!". Для этого мы несли из лагеря на шестах мотки (бухты) колючей проволоки. Они были тяжёлые и несли их по два человека. Ходили мы всегда по одной проверенной протоптанной в снегу дорожке. Был, наверное, март. По ночам бывали заморозки, а днём солнце подтапливало лёд. И вот мы идём с этими шестами на плечах, впереди - одна пара, а я - во второй паре вторым. И вдруг какой-то взрыв, меня что-то бьёт по голове и я теряю сознание. Очнулся я, стоя на коленях, уткнувшись головой в снег, без шапки. Голова гудит, в ушах - свист, ничего не слышу. Где-то в стороне бежит и держится за задницу второй солдат из первой пары. А мой напарник лежит и хрипит. Когда расстегнули на нём гимнастёрку, у него точно посередине груди маленькая кругленькая дырочка, а крови нет. Ему пробило трахею и он скоро скончался. А накануне он очень гордился своими хорошими сапогами и мечтал после войны приехать в них домой, в свою деревню. А произошло вот что. На этой дорожке, оказалось, была установлена немецкая "прыгающая мина" ("лягушка"). Она вмёрзла в землю, а сверху покрылась прочной ледяной коркой. Поэтому мина не реагировала на наше ежедневное хождение по ней. А когда снег начал подтаивать, она сработала. Первая пара наступила на мину, а она выскакивает не сразу, а через несколько секунд. Когда они прошли, а мы подходили, мина выскочила вверх метра на полтора и разорвалась, усеяв всё шариками (диаметром 5 мм). Задний из первой пары получил шарики в мягкое место, заорал от боли и бросился куда-то бежать. А мой напарник принял "мой" шарик, Но так как я был выше его, один шарик пролетел над ним и попал в мой лоб, но повыше, касательно. Зимняя шапка меня защитила, потом я нашёл её в стороне. В госпиталь меня не направили, полежал несколько дней в медсанчасти, головокружения прошли, слух восстановился. Можно было возвращаться "в строй". А где-то в апреле 1943 года нашу часть отправили под Москву. Верховному командованию уже было ясно, что наши оборонительные бои заканчиваются и армия переходит к наступлению. Надо будет взламывать оборонительные рубежи противника. И под Москвой начали формировать принципиально новые инженерные подразделения: отдельные штурмовые инженерно-сапёрные бригады. Вначале их создали десять, в каждой - по 5 отдельных штурмовых инженерно-сапёрных батальона (ОШИСБ). Они нумеровались последовательно (поскольку это были отдельные части. Я попал в 50 ОШИСБ. Формировались мы на станции Бутово Курской железной дороги. Туда ко мне дважды приезжала Ира Юркова (однажды - с моей одноклассницей Мирой Вейнберг). Жили мы в лесу в очень большой землянке (наверное, там размещался весь наш взвод). Во время формировки мы много занимались. Я таскал какую-то переносную рацию (в двух ящиках), таскали мы и очень тяжёлые понтоны. У меня что-то не получались броски ручной гранаты (РГД, что ли?). При замахе в гранате что-то должно щёлкнуть и тогда её надо бросать. Однажды приехала к нам большая комиссия проверить нашу боеготовность. Демонстрировали мы и броски гранат. Я размахиваюсь, а щелчка гранаты не слышу, снова начинаю её трясти, а все окружающие меня - в панике. Кричат: "Бросай её скорее!", оказывается она уже щёлкнула. А у меня и замаха уже нет. Куда-то отбросил её неподалёку, все попадали на землю и рядом прогремел взрыв, но всё обошлось. Иногда нас отпускали в увольнительную (если проверка на вшивость кончалась благополучно, что к сожалению бывало не всегда). Однажды мы с Ирой шли по улице Горького и около зала им. Чайковского я не заметил военного патруля и не поприветствовал его. Еле-еле Ира "отбила" меня от комендатуры и строевых занятий. 3 июля 1943 года я снова намеревался навестить Иру в день её рождения, но получилось не так. Второго вечером мы заканчивали занятия неподалеку от лагеря и ждали команды на ужин. Я осваивал работу на переносной радиостанции (её носили за плечами два человека: один - собственно рацию, а другой - питание). И в это время из лагеря донесся горн - "Боевая тревога!". Все побежали в лагерь. Команда: "По машинам!", а машины уже стоят с заведёнными моторами. Спрашиваем: "А ужин?". Но уже не до него. Похватали свои вещи и поехали. Ехали через Москву. Помню: ехали через Пушкинскую площадь по улице Чехова (сейчас - Малая Дмитровка) по направлению к Савёловскому вокзалу. Я на ходу набросал Ире открытку, что не смогу 3 июля приехать, а у светофора на углу Садовой попросил прохожего бросить открытку в почтовый ящик (эту открытку Ира получила). А нас привезли на какую-то станцию, где уже под парами стоял состав из теплушек. И нас повезли на Курскую дугу. Прибыли мы к линии фронта 5-7 июля. Ждали прорыва немецких танков. Нас послали заминировать танкоопасные направления. Через несколько дней нам сообщили, что на наших минах подорвались несколько немецких танков. Нас отвезли на это место, мы залезли на трофейные танки и фотокорреспонденты снимали нас для фронтовых газет. (Я видел один такой снимок, но эта газета у меня не сохранилась). А когда немецкое наступление было остановлено, началось наше контрнаступление , а потом и наступление. Оно началось, по-моему, 12 июля. Наши войска пошли вперёд! На Запад! Похоже, что мы наступали в составе Западного фронта (на его левом фланге на стыке с Брянским фронтом), а м.б. - и в составе Брянского фронта. Западным фронтом тогда командовал генерал Соколовский, а Брянским - Попов. Двигались мы в направлении г.Карачев (я помню, как мы шли ночью через горящий город. Наши задачи с началом наступления резко изменились ("на 180 градусов"): теперь мы уже не минировали пути возможного наступления немцев, а по ночам делали проходы в глубоко эшелонированной обороне противника. Мы резали проволочные заграждения, разминировали проходы для наших танков и пехоты, оставляли проводников, показывающих войскам заготовленные проходы, а сами отходили во второй эшелон на отдых. Утром после артиллерийской подготовки войска по нашим проходам прорывали линию обороны и развивали наступление до нового оборонительного рубежа. Тогда снова начиналась наша работа. Находясь в достаточной близости от линии фронта, мы регулярно подвергались и бомбардировкам с воздуха, и миномётным и артиллерийским обстрелам. Помню такой эпизод: мы расположились на отдых на склоне небольшого оврага. Сообщили, что прибыла кухня (её привозили на лошади). Оставив свои вещмешки ("сидора") и скатки шинелей, мы с котелками отправились за обедом. А когда минут через 30 вернулись, я не нашёл ни шинели, ни мешка: на этом месте была большая воронка. Потом я понял свою ошибку: я расположился на отдых на восточном склоне оврага, куда легко залетали с Запада снаряды и мины. Наступление наше развивалось довольно успешно месяца 1,5. После Карачева мы двигались в направлении станции Навля (на ж/д линии Брянск-Харьков, сравнительно недалеко от г.Брянск). И вот в последних числах августа, когда мы вернулись с очередной "работы" по расчистке проходов, вместо команды "отдыхайте" мы услышали: пехота несёт большие потери, в передовые части не поступило пополнение, мы вынуждены усилить их за счёт инженерных частей, связистов, вспомогательных служб, охраны штабов и др. И мы оказались со своими ППШ непосредственно в окопах на передовой линии фронта в наступающих рядах пехоты. И вот наступило 3 сентября 1943 года, последний день моего пребывания на фронте. Ранним утром нам предстояла атака через открытое поле, окружённое с Запада холмами. Прозвучала команда, мы выскочили из окопа и побежали. Вскоре начался сильный ружейный и пулемётный обстрел, мы залегли, атака захлебнулась. Я упал за каким-то валуном. Вдруг рядом со мной "шмякнулось" несколько пуль, вроде какой-то фриц заметил, где я затаился. А тут снова команда: "Вперёд!". Очень трудно встать, когда рядом посвистывают пули, но кто-то рядом уже поднялся, бежит, нельзя оставаться. И напрягая всю волю, вскакиваешь и бежишь, рот перекошен в каком-то диком крике. И вдруг - удар как-бы молотком по правой голени. Невольно набегу прижимаю руками к груди ногу и лечу кувырком. Больше я ничего не помнил: потерял сознание. А когда очнулся, солнце было уже на закате, тишина, никакой стрельбы. И вдруг я услышал неподалёку какие-то голоса, нерусскую речь, потом вскрик, выстрел и снова всё тихо. Я подумал, что немцы ходят по полю и добивают раненых. Подтянул к себе свой ППШ, а что дальше делать не знал. Но немцев я так и не увидел, я лежал в какой-то воронке и не высовывался. А когда всё стихло, решил, что надо ползти к своим, но не мог понять, куда ползти: вроде везде всё одно и то же. Наступать на правую ногу я не мог: резкая боль. Спереди в середине голени была маленькая круглая дырочка, в которую вошли края чёрной обмотки. Сзади на икре дырка была побольше, и из неё торчали лохмотья прорванных обмоток. Крови почти не было, видимо, пока я валялся, она уже свернулась. Полз я долго, с трудом, с болями, а когда подполз к каким-то кустам, по ним периодически начали стрелять из автоматов. Очевидно, наши боялись контратаки и профилактически простреливали кусты. Дальше я ползти боялся, чтобы не попасть под свои пули. Начал кричать: "Не стреляйте, свой!". Но ветер был встречный, и меня не слышали. Наконец кто-то услышал, двое бойцов выползли из окопа, подползли ко мне и под руки сволокли в окоп. А там было не до меня: готовилась новая наша атака, а бойцов осталось мало. Только через сутки пришли два санитара, но нести меня отказались: в окопе с носилками не развернуться, а идти по верху они боялись. Пришлось мне, опираясь руками на края окопа (как на костыли), на одной ноге "прыгать" в тыл. Когда окоп кончился, они положили меня на носилки и оттащили в медсанбат. Здесь никакой санитарной обработки не было, просто поверх обмоток забинтовали ногу и отправили на телеге в полевой госпиталь. Тут уже была первичная обработка раны: удаление осколков костей без всякого наркоза, боль ужасная. А потом - дальнейшая эвакуация уже на машине по лежнёвке из брёвен. Такая тряска, жуткая боль! В каком-то полевом госпитале, где была более тщательная операция, поставили диагноз: "Анаэробная инфекция" (газовая флегмона). Встал даже вопрос об ампутации голени. Но какая-то врач из Риги (Соловьёва?) пожалела меня и взяла в свою палатку, сделала широкое иссечение тканей, поила меня коньяком и спасла ногу. Потом, живя в Москве, я с ней какое-то время переписывался. А дальше - эвакогоспиталь в Туле. Я сообщил Ире где нахожусь. Алексей Константинович Юрков, её отец, направил запрос о переводе меня в Москву. Но запрос меня в Туле уже не застал: нас уже на санитарном поезде повезли в Среднюю Азию. Но по дороге изменили маршрут и доставили в Улан-Уде (столицу Бурятской автономной области). А во Владивостоке начальником отдела кадров Управления здравоохранения (Приморского крайздрава) работала моя мама. Она получила в Крайздраве запрос и приехала за мной в качестве сопровождающей (она ведь закончила в Москве курсы медицинских сестёр и имела соответствующие документы). Нас с ней на санях под медвежьей полостью привезли на вокзал и посадили в поезд. Я был уже в гипсе и ходил на костылях. Мы приехали во Владивосток и через несколько дней меня поместили в больницу восстановительной хирургии на станции "Океанская" (в 21 км от Владивостока). Там я лежал в палате на двоих с одним фронтовиком, Соломоном Полонецким (Салей), у которого была ампутирована нога (выше колена). Муж его сестры был заведующим нашим отделением. В этой больнице лежало всего двое фронтовиков. И когда во Владивосток приходили американские транспорты и привозили "ленд-лиз", к нам в палату приходили делегации моряков с подарками (сигареты "Кемел", шоколад и пр.). В больнице мне сделали ещё одну операцию: чистку от осколков костей, т.к. свищ никак не затягивался. Диагноз: остеомиелит обеих берцовых костей, парез (паралич) малого берцового нерва (он обеспечивает подъём стопы, а у меня она висела (рукой её можно было поднять, но она снова падала). Если стопу поднять, я мог активно её опустить, даже сильно нажать на что-нибудь (например, на педаль газа в автомобиле). Позднее в Москве, когда мне сделали ортопедические ботинки, в них внутри была предусмотрена широкая резинка, которая крепилась под коленом и подтягивала носок ботинка кверху. Однако позднее произошла контрактура голеностопного сустава (его частичное окостенение) и у меня осталась так называемая "конская стопа". При ходьбе надо было выше поднимать правую ногу, чтобы не цепляться за бугорки и камешки. Летом меня перевели в военный госпиталь на соседней станции "19 километр", где военно-медицинская комиссия в июле признала меня негодным к дальнейшей военной службе, я получил "белый билет", а ВТЭК признал инвалидом второй группы. На этом закончилась моя военная "карьера". Ранка (свищ) на голени на Дальнем Востоке так и не зажила. Пожив немного во Владивостоке у родителей, я впервые увидел огромных крабов, когда их в "авоське" несли с базара, их клешни волочились по земле. Там же я впервые узнал, что селёдка бывает и свежая, причем в жареном виде - очень вкусная, нежная, жирная. В августе я поехал домой, в Москву! Пока я находился во Владивостоке, Ира по- дала моё заявление о приёме, документы в Станкин (я ведь перед войной закончил 1 семестр Всесоюзного заочного индустриального института - ВЗИИ), т.к. в строительный институт им. Куйбышева приём уже закончился. Так без вступительных экзаменов я стал студентом первого курса технологического факультета (потеряв при этом один семестр). В Москве ранка быстро затянулась (м.б. дальневосточный сырой климат препятствовал заживлению?). Первое время я ходил с палкой, а потом бросил и её. Приехав в Москву, я попал на выпускной вечер Иры (их подготовили за 4 года). Во время моих экзаменов за первый курс мы с Ирой 17 июля 1945 года сыграли свадьбу. (В Москве ещё не состоялся Парад Победы, который прошёл 24 июня). Перед свадьбой мне удалось с большим трудом с третьей попытки "столкнуть" сопромат, после чего "разрешалось" жениться. 4 апреля 1946 года у нас родился первый сын Алёша (так звали обоих наших отцов). А 24 января 1948 года родился Саша. Жили мы недолго в моей комнате коммунальной квартиры (где проживали ещё две семьи) на Ленинградском шоссе, 20 (сейчас - Ленинградский проспект, 28) рядом с бывшим рестораном Яр (в наше время - гостиница "Советская"). А когда вернулись из Владивостока мои родители, мы переехали к родителям Иры в трёхкомнатную (третья комнатушка - нежилая: очень маленькая и без окон) тоже коммунальную квартиру (где в одной небольшой комнате проживала большая семья). Мы вчетвером занимали комнату 14 кв.м. Вторую такую же комнату занимали баба Люба, деда Алёша, Мила (сестра Иры) и позднее - Юра. В 1949 году я окончил Станкин и был распределён на работу во Всесоюзный НИИ медицинских инструментов и оборудования (ВНИИ МИиО). Позднее он стал называться "медицинского приборостроения" (ВНИИМП). В 1960 году я получил (от института) свою первую отдельную квартиру (две смежные комнаты площадью 18,95 и 10,65 плюс тёмная гардеробная комната площадью 2,7 кв.м, кухня - 5,48, коридор - 3,71, ванна и туалет - 3,1 кв.м). Квартира располагалась на третьем этаже и имела балкон. Дом - блочный девятиэтажный, так называемая, "хрущёвка". Мы были безумно счастливы, дети имели свою комнату, а у нас была отдельная спальня, она же - гостиная. Сейчас в этой квартире живут Таня и Алешун. В 1970 году мы вступили в жилищный кооператив (ЖСК) и в 1971 году приобрели трёхкомнатную квартиру на Юго-Западе (ул. 26 Бакинских комиссаров) в 12-подъездном 12-этажном блочном доме на втором этаже (с двумя лоджиями). В это время женился наш младший сын Саша, он вместе с Таней переехал с нами, а Алёша с Таней остались на Вятской. В новой квартире у нас появился первый внук Митя. В 1976 году мы с Ирой приобрели двухкомнатную квартиру в этом же доме (в другом подъезде) на первом этаже. К сожалению, наш разъезд не помог сохранить семью Саши, они разъехались, потеряв такую хорошую квартиру. Оба наши сына успешно окончили среднюю школу (тогда это была десятилетка), Саша - даже с серебряной медалью. Затем Алёша легко поступил, а потом и окончил Московский энергетический институт (МЭИ), радиотехнический факультет (РТФ), а Саша - механико-математический факультет (мехмат) Московского государственного университета (МГУ). Алёша работал в закрытых оборонных НИИ ("почтовых ящиках"), защитил кандидатскую диссертацию. Саша был распределён в Институт машиноведения Академии Наук СССР, защитил там сперва кандидатскую, а позднее - и докторскую диссертацию, занимался и преподавательской работой, получил звание профессора. Я проработал 20 лет во ВНИИМПе, а в 1969 году приказом Министра медицинской промышленности был переведён в центральный аппарат Министерства на должность первого заместителя начальника Технического управления (оно было на правах главного управления) - начальника отдела новой медицинской техники. В Министерстве я проработал 14 лет и в 1983 году в 62 года вышел на пенсию, получив "персональную пенсию республиканского значения". С 1984 по 1989 годы я ещё поработал на неполной ставке (3 дня в неделю) в Научно-производственном объединении (НПО) "Медоборудование", и на этом закончилась моя трудовая деятельность. А с 1995 года я увлёкся общественной работой в Совете ветеранов войны, труда, Вооружённых Сил и правоохранительных органов по месту жительства (в так называемой первичной организации).

Н.А. Полилов (видеоинтервью)

http://41-45.su/archive/one/12314

Фотографии

Автор страницы солдата

Страницу солдата ведёт:
Внук - Полилов Дмитрий Александрович
История солдата внесена в регионы: