Шуф Георгий Андреевич
Шуф
Георгий
Андреевич
Ефрейтор / Радист
4.04.1925 - 14.02.2004

История солдата

Из воспоминаний о военном времени:                 

                        Армия.

Разместили нас на сборном пункте в каком-то спортзале, где мы промаялись дней пять. Раз в сутки нас водили  строем в столовую, а в остальное время мы питались теми запасами, котороые принесли из дома в своих <сидорах>[1]. Горячую воду брали из трубы вне здания, из которой все время вытекало что-то вроде конденсата. Приходили родители и приносили что-нибудь горячее: то кашку, то картошку... Наконец настала пора прощания. Нас привели на вокзал. Пришли туда и родители. За их внешним спокойствием явно проглядывала страшная тревога. Они прощались. Мама сунула мне в руку маленькую свинцовую свинку и сказала:

— Береги ее. Это талисман. Однажды свинка была забыта, и нас постигло страшное горе: папу арестовали!

Всему когда-то приходит конец. Пришел конец и нашему прощанию. Нас распихали в товарняк, который назывался тогда <пятьсотвеселый>. В концах вагона были устроены нары в два этажа. Посередине стояла печка - буржуйка и было немного дров. В нашем вагоне оказалось человек пять уголовников. Они и захватили верховенство над всеми остальными. А по ночам они шарили по нашим <сидорам> и карманам. Распотрошили они и мой <сидор>. Мама дала мне пакетик с бобами какао. Видно они по вкусу им не понравились, и они высыпали все под нары. Я потом слазал туда и все собрал. У меня в поясе брюк были спрятаны кое-какие деньжата, уголовники нащупали их когда я спал и вытащили их.

 Дровишки скоро кончились, в вагоне стало холодно, и мы стали добывать дрова, где только можно, а кто-то додумался и повытаскивал из букс вагона промасленные тряпки, да не только из нашего. Горели эти тряпки жарко и весело. На какое-то время в вагоне опять стало тепло. Пока были тряпки. Однажды состав остановился где-то на перегоне. Там стояли противоснежные заграждения. Ребята повыскакивали из вагонов и в мгновение ока уволокли метров сто этих щитов. И опять в вагоне было тепло.

Но, вскоре начались большие неприятности: из под вагонов повалил дым. Промасленные тряпки-то из букс мы сожгли и буксы, оставшись без смазки перегрелись и загорелись. Шуму, конечно, было много, но чем кончилось, не помню.                                                         

 ** *   

Накокнец, и это путешествие кончилось. 1 февраля 1943 г. нас привезли в город Горький на стадион <Торпедо>, где разместился 90-й запасной зенитный артполк. Там нас распределили по ротам. Мне повезло: я попал в учебную радиороту. Она размещалась в помещении под трибунами. Там было достаточно тепло: работало центральное отопление. В помещении были устроены двухярусные нары, застеленные свежими постелями. Стояли дощатые столы для занятий. Мне досталось спальное место в нижнем ярусе. В первом же письме родителям я сообщил, где я нахожусь. Мы условились, что я сообщу им название города с помощью условного кода: в первых предложениях письма надо читать первые буквы, из которых и составится название города.

Разместилось в этой казарме сорок человек - один взвод. Командиры отделений находились вместе с нами. Нас одели в форму БУ четвертой категории. (Все старое). На ноги дали ботинки с обмотками. Научили эти обмотки наматывать. Научили наматывать портянки. Дня через два нас привели к присяге. И началась настоящая учеба. Мы изучали устройство военных радиостанций, учили азбуку Морзе, которой уделялось очень много учебного времени. Занятие называлось <Прием на слух". Инструктор извлекал звуки азбуки с помощью телеграфного ключа и простенького зуммера, изготовленного из наушника.

 Радиотехнику преподавал капитан — очень гражданский человек. А познакомились мы с ним впервые, когда он проводил с нами строевые занятия. <Направо>, <Налево>, <Кругом> и т.д. Когда мы стояли шеренгой по стойке <смирно>, он вдруг, скомандовал:

 - Нае-е-воп!

Мы покатились со смеху, но он не обиделся. Говорит:

 — Ебята, извините, но у меня -дефект ечи посье контузии.

Больше мы не смеялись. Вообще мы занимались очень напряженно, свободного времени совершенно не было. Впоследствии я узнал, что нас лишали свободного времени сознательно, чтобы не возникали всякие шкодливые мысли. Правда, было у нас <личное время>, в течение которого мы писали письма и меняли подворотнички. Изучали мы и  воинские уставы: строевой, внутренней, караульной службы и т. д. Кормили плохо: по четвертой, тыловой категории. На завтрак – пшенная каша и кружка бледного чая со щепоткой сахарного песка, полтораста грамм хлеба. В обед — миска баланды — мучной болтушки, на второе-каша или картошка с кусочком американской колбасы и двести грамм хлеба. На ужин — см.что на завтрак.

Мы были вечно голодными и единственной отрадой был для нас наряд  на кухню. Там мы немного наедались. Когда приходила машина с хлебом мы становились цепочкой и передавали хлеб из машины в гарманжу.[2] По дороге одна-две буханки уходили налево. Когда приносили банки с американской  колбасой, их укладывали  в большой котел и заливали кипятком для оттаивания. Потом эти банки вынимали из котла, вскрывали и резали на порции. В котле оставалась мутная вода. Когда <все> банки были изъяты, котел с водой выносили на улицу и выливали, а оставшиеся одна-две банки припрятывались и потом делились на всех дежурных. Однажды мне досталось столько колбасы, что я объелся и потом пару дней не мог на нее смотреть. Ночью мне приспичило в туалет, я выскочил на улицу, но добежать до туалета не успел и  наделал делов прямо под окном штаба батальона. Утром был большой шум.

Первое время у меня часто возникали  трудности с одеванием по команде <Подъем>: Ну, никак я не успевал одеться за те секунды. Особенно  докучали обмотки. Схватишь впопыхах рулончик, а он выскочит из рук и раскатится по полу. Сержант Наумов, командир нашего отделения, видя, что у меня плохо получается, командует:

— Шуф! Отбой!

И я должен был быстро раздеться и улечся в постель. И сразу-команда:

 — Подъем!

И я должен был вскочить и повторить одевание. И так несколько раз, А  одеть надо было всего-то: брюки,ботинки и обмотки и бегом на улицу. Там — короткое построение  и стометровка до туалета. Без гимнастерки. Далее следовала небольшая физзарядка. А на дворе - февраль, мороз! И хоть бы кто-нибудь простудился!

       Однажды помкомвзвода, видя мои мытарства с обмотками посоветовал мне сложить их вдвое. Это мне помогло, т.к. мотать теперь надо было не два метра,а один.

            В роте долго валялся мешочек с махоркой. А с куревом было плохо. Я попробовал курить эту махорку. Она сильно отдавала плесенью, но я быстро перестал это замечать. Пристегнул мешочек к поясу и спрятал его в брюки. Снаружи почти не было заметно. Ребята увидели, что я курю без ограничений, и стали посить у меня закурить. Вместе мы скурили этот мешочек довольно быстро.

            Среди нас оказался один мой одноклассник по имени Петя Кузьмин. Оказывается, он был в партизанах и был ранен. После госпиталя его направили в наш взвод, где он проходил подготовку на радиста.

Был в нашей роте еще один взвод: девчачий. Их командир отделения, младший сержант Затинацкий - удивительная скотина, никого не пропускал без замечания, цеплялся к каждой мелочи. Ребята обещали ему <первую пулю> в случае совместной отправки на фронт.

                                                4-й ВНОС.

 8 апреля  нас отправили к постоянному  месту службы. Предварительно командир батальона вызывал каждого к себе и проводил напутственную беседу. Куда нас отправляли, нам,конечно, не говорили. Нас погрузили в <пятьсотвеселый> и мы поехали на запад. Через несколько дней мы проезжали места, где совсем недавно проходили бои и однажды увидели дерево, на котором болтались кишки, а неподалеку валялись трупы немцев. Подъезжали к какому-то большому городу. Издалека были видны большие дома. А когда мы ехали с вокзала на полуторке, увидели, что город совершенно разрушен, дома - с пустыми оконными проемами. В одной стене торчал неразорвавшийся снаряд. Это был город Воронеж. Город мы проехали и въехали в дачный пригород <Придачу", где располагался 4 полк ВНОС, 7 корпуса ПВО. Там нас встретило новое командование и новые условия.

Это было уже 18 апреля. Не знаю, какую сопроводиловку прислало прежнее командование, только нас начали всему обучать по-новой. Снова — радиодело, прием на слух, который здесь назывался СЭС — станционно-эксплуатационная служба. Изучались более новые радиостанции. Как и раньше, ходили в караулы. Когда мне доставалось охранять артсклад, я брал с собой книжку. У этого склада были сложены пустые ящики. Я пристраивался около них. Раскрытую книжку клал в ящик и читал, краешком глаза поглядывая по стронам: не идет ли начальство. За отвлечение на посту полагались большие неприятности.

Когда начальство решило, что мы достигли кондиции ( а мы сдали экзамены на радистов 3-го класса), нам присвоили звание ефрейторов и отправили по ротам. Я попал в 4 роту, располагавшуюся в г. Лиски. Рота охраняла мост через Дон — стратегически важный объект. В нескольких десятках метров от помещения роты стояла зенитная батарея другой части, вооруженная двумя зенитными пушками и двумя счетверенными пулеметами.Там я впервые услышал и увидел пушечную стрельбу.

 Немцы налетали на мост иногда по нескольку раз в день, но им ни разу не удалось разбомбить его. А личные составы нашей роты и зенитной батареи на 90% состояли из девчат! Да и наш весь полк тоже! В задачу полка входило наблюдение и своевременное предупреждение объектов и городов о приближающихся самолетах противника. ВНОС расшифровывалось так: Воздушное Наблюдение, Оповещение и Связь. Однако, благодаря нашей работе, в городах объявлялась воздушная тревога еще задолго до прилета вражеских самолетов. Как оказалось, наша страна разбита на пронумерованные квадраты со стороной в 9 км., по углам которых располагались  посты ВНОС.

Меня определили на ротный приемный пункт, где стояло несколько трофейных венгерских приемников. За каждым сидел(а) радист(ка) с наушниками на голове,  внимательно вслушивалясь в эфир. Задачей каждого было принять сообщение группы радиостанций о пролете вражеских самолетов.  Оно состояло из позывного, сигнала <ВЗД> (воздух!), квадрата, где находился  пост, направления пролета, количества и типа самолетов и времени. Работа шла морзянкой. Принятые сообщения мы записывали в аппаратный журнал. За неимением настоящих журналов мы вели записи на книгах. Однажды мне попалась в качестве журнала книга Н.Островского <Как закалялась сталь> на украинском языке. Русский вариант этой книги я знал почти наизусть. Между сообщениями, а их было не очень много, я начал читать ее. К моему удивлению я понимал прочитанное процентов на 50. Значение некоторых слов было понятно из контекста, а были слова, которых я не знал. Со мной в смене дежурила симпатичная украинка Галя Бабенко. Так что значение непонятных слов я спрашивал у нее. Книгу  я прочел несколько раз, так как больше читать было нечего. Так заложились у меня  начальные знания по украинскому языку.

Радиостанции на постах питались от батарей и аккумуляторов. В роте была своя зарядная станция, на кторой мне иногда приходилось работать. Приезжали люди с постов и привозили разряженные аккумуляторы. Я заменял их свежими, а разряженные ставил на зарядку.

Однажды, поставив аккумуляторы на зарядку, задремал и не слышал, как в помещение вошло начальство.

 — Шуф, что Вы делаете? - заорало оно.

 — Аккумуляторы заряжаю, - приходя в себя, ответил я.

 — Вижу, как Вы “заряжаете”! Три наряда вне очереди!

 — Есть, три наряда, - ответил я в недоумении. Делать - то все равно было нечего. Можно было бы и вздремнуть.

За время работы в роте у меня набралось довольно большое количество всякого слесарного инструмента. Я сколотил небольшой чемоданчик, в который и сложил весь инструмент. Набралось его килограммов восемь.

      Чтобы мы не забывали о военной науке, свободных от наряда солдат собирали на занятия.  То строевые, то по устройству  винтовки или противогаза. Занятия проводил помстаршины - рядовой лет сорока-сорока пяти, довольно гонористый мужик. Однажды во время занятий по винтовке помстаршины в заключение произнес дежурную фразу:

— Так что, наша винтовка образца 1891 дробь 30 года надежна в бою и безотказна в работе. Свое оружие вы обязаны содержать в чистоте,

 — А то что, Шуф?-закончил он,обращаясь ко мне.

Я не растерялся, встал и ответил:

 — Ничего. Стрелять будет.

 — ???

 — Вы же только что сами сказали, что она безотказна в бою!

Слушатели покатились со смеху. Помстаршины был обескуражен, напустился  на меня с какими-то упреками, не помню, с какими. Тогда я рассказал всем, что еще до войны я где-то прочел рассказ про капитана Мосина, о том, как он работал над конструкцией винтовки и как проводились правительственные испытания: винтовку закрывали в специальный ящик и продували через него всякий мусор: пыль, песок и т.п. И после этого винтовка стреляла как ни в чем не бывало. Свой рассказ я закончил примерно так:

 — Конечно, это не значит, что мы можем халатно относиться к нашему оружию.

Помстаршины был удовлетворен. Но, все же затаил на меня зуб. Как-то раз, когда я чистил свою винтовку, а она была немецкой, он увидев, что затвор имеет подозрительный коричневатый цвет, заметил:

— Шуф, почему у тебя затвор ржавый?

— Это не ржавчина, товарищ помстаршины, а коричневое воронение. Немцы умеют так делать.

— Не рассуждать. Отчистить!

— Но, она же будет сильнее ржаветь.

— Отчистить!

Я снял затвор и отправился к командиру роты.

— Товарищ старщий лейтенант, помстаршины приказывает мне отчистить затвор, но ведь это не ржавчина, а кроичневое воронение!

Комроты, то ли не желая компрометировать помстаршины, то ли сам дурак, говорит:

— Вам приказали — выполняйте!

Пришлось натолочь кирпича и отдраить затвор до блеска.

Как-то раз сам комроты проводил с нами тактические учения. Мы делали перебежки, бросались наземь, окапывались, ползали по пластунски... А я накануне получил у старшины чистую гимнастерку. После учений она, конечно, приобрела весма жалкий вид. За хорошее выполнение команд я получил от комроты благодарность, а от старшины - выговор за грязную гимнастерку. Всем не угодишь!!!

Был у комроты трофейный мотоцикл NSU - <папа> одного из наших первых <Ижей>. Он не заводился. Я нашел причину и завел его, чем очень удивил комроты. Он вынес мне за это благодарность перед строем и разрешил прокатиться. Я сел на мотоцикл и поехал по окрестностям Лисок. Прокатался с голодухи довольно долго, за что получил выговор.

            Немцы, уходя из Воронежа, оставили на полях много мин. Почти каждый день в поле вдруг взметывался черный столб, и через некоторое время доносился грохот взрыва. Это означало, что очередная душа, человеческая или скотская, покидала сей мир. Кто-то наступил или наехал на мину.                             

            Там я увидел одну парадоксальную картину: трех- или четырехметровая воронка от бомбы ровно на половину уходила под дачный дом, но на нем не было никаких повреждений!

                                                  На постах.

Однажды на одном из постов заболела радистка и меня отправили ее заменить. На поезде я доехал до города Острогожска, откуда пешком отправился на хутор Прокопец, где распологался пост. Расстояние от станции до поста было около 9 км.  Дорога шла полями, мимо пустого аэродрома. Стояло лето, а поля не были засеяны и заросли бурьяном выше человеческого роста. Дорога шла среди этих бурьянов. И все бы ничего, но внезапно налетела гроза, на землю обрушился ливень. На мне была скатка шинели. Размотав ее, я быстренько накрылся шинелью.Ливень продолжался недолго и я, скатав шинель, пошел дальше. Но, оказалось, что по дороге итти нельзя: на ноги налипает такое количество чернозема, что их с трудом поднимаешь. Решил итти бурьянами. И в момент вымок до нитки: бурьян-то весь мокрый после ливня! Итти стало совсем тяжело. Тяжелый чемодан с инструментом, мокрая шинель, винтовка и сам весь мокрый. Сколько я так шел, не помню, но наконец, бурьян кончился. Пошло чистое поле. Метрах в пятистах впереди я увидел стог, вокруг которого ходили две женщины и поправляли его. А в километре  виднелась большая купа деревьев.Я поспешил, как мог, к стогу в надежде спросить,  как пройти на хутор Прокопец. Иду, иду, а стог все не приближается. Наконец я увидел, что стог этот — на возу и направляется к той купе деревьев. Обрадовался в надежде, что меня подвезут хоть немного, ибо силы уже были на исходе. Крикнул я что есть мочи. Меня услышали, но не остановились, а начали нахлестывать лошаденку. Испугались. Я скинул винтовку и выстрелил в воздух. Не помогло. Тогда я выстрелил над их головами. Вот тут они остановились. Подошел, отругал их и спросил,    как попасть на хутор Прокопец.

 — Да ось вiн.

           — Ну, — говорю, — подвезите, пожалуйста, а то я больно устал.

Погрузил я на воз свои вещички. Сам не полез. Идти стало намного легче.         .

Прокопец насчитывал дворов 100, как минимум. Привезли меня прямо  на пост.  Начальником поста оказалась девушка из саратовской области Маша Толстых. Наблюдателями были еще две Маши и Ася Будникова, исполнявшая кроме своих военных обязанностей, еще и обязанность повара. Готовила вкусно. Начальником радиостанции был замечательный человек, сержант А.Третьяков, 1906 г. рождения. Откуда — не помню. Человек простой, отзывчивый, без командирского гонора.  Прекрасно играл на гитаре, чем, очевидно, покорил местную учительницу.

       Когда я прибыл на пост, то обратил внимание на некоторые обгоревшие места в хате. Спросил, что было, и мне рассказали, что пару месяцев назад здесь был пожар. Тогда начальником поста была другая девушка. Она растапливала печку с помощью пороха, в избытке попадавшегося в округе. Это был немецкий артиллерийский порох ввиде длинных узких пластинок. А под печкой ( вопиющая безалаберность! ) была сложена целая охапка этого пороха. Так вот, девушка подожгла такую пластинку и зажгла ею еще несколько находившихся среди дров в печке. А догорающую держала в руке. Пламя подобралось к ее пальцам и она, тряхнув рукой, отбросила остаток горящего пороха. А он угодил прямо под печку в кучу этих пластинок. Оттуда рвануло пламя и ожгло девушку. Начался пожар. Сбежались люди и погасили огонь, а девушку до врача не довезли.

 Все население поста жило как одна семья. Хозяйкой хаты была милая женщина лет сорока. Звали ее тетка Лиза. Обитатели поста называли ее матерью. Была у нее дочка, опять же, Маруся - красивая девчушка лет 15, в кторую я сходу влюбился и даже обещал приехать после войны и жениться.  А Маруся смеялась:

 — Ти ж ще сам — зовсiм хлопчiк!

           А я, действительно, был как мальчик. Росту маленького, щупленький. Мне только исполнилось 18 лет.

Дом хозяйки представлял обычную беленькую украинскую хатку с   соломенной крышей, на которой был оборудован наблюдательный  пост.                 В Воронежской области живут, как их называют, хохлы: полуукраинцы — полурусские. Разговаривают они почти на чистом украинском. После украинской книжки  мне с ними обьясняться было довольно легко.

        Каждую ночь над нами пролетали немецкие самолеты. Летели они  бомбить Россошь, Валуйки, Новый Оскол - крупные узловые    станции. Мы были от них сравнительно недалеко и нам все было     слышно, иногда видно: понавешают осветительных ракет и бомбят.

        На станции Острогожск, через которую мне часто приходилось ездить в роту в Лиски, была большая куча всякого трофейного барахла: взрыватели от бомб, которые я обходил сторонкой, винтовочные патроны, какие - то снаряды и  много патронов от крупнокалиберного пулемета. Все

это было немецкое, трофейное.

Однажды в ожидании поезда я забрел на эту свалку, набрал десятка два этих патронов, выломал из них пули и установил в рядок на небольшом расстоянии друг от друга, как устанавливают домино. Потом взял и поджег крайний. Из него вырвался красивый фонтанчик огня. Одна искра попала в соседний патрон. Загорелся и он. Потом - следующий, следующий... Зрелище. скажу я вам! Не хуже любого фейерверка.

А однажды, проходя через аэродром, самолеты с которого перебазировались дальше на запад, я нашел банку, в которой было литров пять моторного масла. Дай, думаю, возьму для смазки винтовок. Пройдя немного, нашел несколько больших ящиков. Открыл один из них и увидел, что в ячейках стоят какие - то коробки с крышками миллиметров сто в диаметре. Я вынул одну из них и обнаружил, что к ней снизу прикреплен тяжелый шар такого же диаметра. Снял крышку и обнаружил в коробке шелковую тряпку. Когда я вынул ее, она оказалась маленьким парашютиком сантиметров шестьдесят в диаметре. Стропы его прикреплены к ушкам небольшого цилиндрика, стоявшего в центре. Внизу было просверлено отверстие, через которое  пропущена медная проволочка. Концы  были закручены сбоку. Я ее раскрутил и как только вытащил, цилиндрик соскочил и раздался характерный щелчок. Я мгновенно отбросил в сторону это устройство и грохнулся наземь. ґерез пару секунд раздался страшный взрыв. Долго не мог опомниться, а когда встал, увидел, что моя банка с маслом вся изрешечена, лежит на боку и все масло из нее вытекло. Меня не задело. Теперь, вспоминая этот случай, невольно думаю:

<Повезло мне,  повезло мне, повезло...>

          Тогда я достал из ящика еще пару таких же устройств, снял сних крышки,  связал их парашютиками, перекинул их через плечо и собрался было продолжить свой путь, как откуда ни возмись, появился офицер в летной форме, направил на меня пистолет и приказал аккуратно положить мою ношу на землю. Выполнив его приказ, я спросил:

          — Что это за штуки, для чего они?

          На что он изрек тоном,  не терпящим возражений:

А ну, проваливайте  отсюда, и чтобы я вас больше здесь не видел!     

 Пришлось подчиниться.

Мы прослышали, что недалеко от Прокопца, километрах в трех есть большая бахча. Мы с Третьяковым решили наведаться туда. Подошли к шалашу, в котором сидел старичок - сторож. Он рарешил нам полакомиться арбузами и вять с собой, сколько унесем. У нас с собой были наши <сидора", которые мы набили арбузами и дынями. Только много ли в них войдет! Ну, штуки по три - четыре. Нашли еще одну дынищу, которая ни в какой <сидор> не влезет! Килограмм на десять. Опоясали мы ее поясным ремнем, который едва сошелся на последней дырочке, просунули палку и собрались нести вдвоем. А сторож нам расскаал, что в деревне, около которой была эта бахча, живет один дед, который водит пасеку, и, возможно, угостит нас медком. Отправились в деревню, оставив нашу поклажу у сторожа, нашли пасечника и попросили угостить нас медом. Он не стал отнекиваться и пригласил нас за стол, предупредив:

 — Хлопцы, хлеба у меня лишнего нет, - и налил нам по мелкой тарелке янтарного лакомства.

 — А, может быть, есть огурцы?

 — Только свжесоленые.

 — Что ж, давайте свежесоленых, на худой конец.

Он принес огурцов и мы принялись за угощение. С трудом управившись с медом и поблагодарив хозяина, мы вернулись на бахчу, где нас  ожидали наши арбузы. Поделившись впечатлениями со сторожем и поблагодарив его за сладкую <наводку> и арбузы, мы вернулись на пост, где, почему-то никого не оказалось. Тогда, решив сделать девчатам сюрприз, огромную дыню мы спрятали под кровать. Остальными арбузами и дынями мы лакомились дня три. Когда все было съедено, мы извлекли и наш сюрприз. Нас было  челвек шесть и ели мы эту дыню два дня!

        Однажды директор прокопецкой школы попросила меня провести урок физкультуры с первоклашками. Я согласился. Она вывела детей на улицу и представила меня им. Не зная программы, я не нашел ничего лучшего, как заняться с ними строевой подготовкой. Учил их строиться по росту, ходить в ногу. Больше меня не пригашали.

                                                

                                            Огонь.

Во время войны со спичками было весьма туго. Экономя их, мы пробовали колоть спичинки на две части, но все равно, их на долго не хватало. Тогда старшие солдаты научили нас добыванию огня древним способом: с помощью кремня и огнива. Вместо трута испольовался пучок хлопчатобумажных ниток или такой же веревки. На эту веревку надевался кусочек металлической трубки, свернутой из жести. Конец такого фитиля выпускался и трубки и для начала поджигался на огне, после чего обожженый конец аккуратно втягивался в трубку, где он гас. В качестве огнива использовался кусок плоского напильника или любой каленой железки. При желании добыть огонь обожженный конец фитиля выдвигался из трубки и прижимался к кусочку кремня. При ударе огнивом о кремень вылетала искра и попадала на фитиль, который и начинал тлеть. Можно прикуривать. При желании получить пламя, необходимо было поджечь от фитиля два уголька, и раздувая их в присутствии бумажки, получить пламя. Потом тлеющий конец фитиля втягивался в трубочку, вместе со всем остальным заворачивался в тряпочку и прятался в карман. Называлось это устройство - <кресало>.

Другой способ получения огня я впервые увидел в Прокопце. Там девчата добывали огонь трением, но не просто. В нашем распоряжении всегда было много телефонного кабеля, проводящая часть которого сосояла из шести жилок сталистой проволоки, а седьмая, средняя жилка, была медной. Бралось примерно полметра сталистой проволоки, на концах ее привязывались две палочки-ручки. Получалось устройство, при помощи которго теперь в магазинах режут блоки сливочного масла на куски. Так, вот при помощи него пытались резать сухую доску. При этом проволока нагревалась, к ней подставлялась порошина, которая и вспыхивала. Правда, оригинально? Доска, конечно, в коце концов перепиливалась, но никогда не загоралась, а проволока, после длительного применения, рвалась. Но, кабеля - то было много, пороха - тоже !

                                                           * * *

Вскоре фронт ушел дальше на запад. Посту приказали сворачиваться. Провожали нас всем хутором. Нанесли кто молока, кто простокваши, кто огурцов и помидор, которые к тому времени уже начали поспевать. Нажрались мы всего этого от пуза, ибо увезти с собой мы много не могли. Пришла машина, и мы уехали в Острогожск, где располагался наш батальонный пост. Оттуда наш пост отправили в г. Батурин, где мы пробыли очень недолго. Моего прежнего начальника радиостанции А.Третьякова уже с нами не было, а начальником стал я.

                                                                 * * *

Вскоре меня перевели в другую роту в г. Нежин, где я прокантовался несколько дней, пока формировался новый пост. Потом наш новый пост отправили в село Зруб в 20 километрах от Нежина.  Это уже  была Украина. Построили себе землянку среди поля. Выкопали так называемую <яму подслушивания>-цилиндрическое углубление диаметром около метра и такой же глубины с бруствером. Считалось, что если присесть в яме, то слышно отчетливее. На бруствере по кругу установили щитки - указатели направления, оцифрованные через 15 градусов. Наблюдатель должен был визуально или на слух определить направление полета самолетов и сообщить радисту курс по разметке. А радист немедленно передавал описанное выше сообщение. Для общих нужд я сплел из прутьев кабинку для туалета, выкопал яму и даже сделал сидение ввиде жердочки. Получилось довольно комфортабельно.

С куревом у нас было плохо. Выдавали пачку махры на месяц, а девчатам -  грамм по сто шоколадных конфет, которые мы съедали все вместе. В селе мы завели новые знакомства. В частности познакомились с одной очень приятной женщиной по имени Маруся, которая согласилась нам готовить. Познакомился я с местным кузнецом. Как и все мужики в селе, он выращивал самосад-махру. Курево его было какой-то небывалой зверости: курить один лист было невозможно. И поэтому приходилось подмешивать большое количество стеблей. Звали его дед Кабыш. Было ему в то время лет шестьдесят. Придешь, бывало, к нему:

— Дiду,дайте тютюнцю..

И он давал, но говорил:

— Рiжьте сами,- и давал папушу - плотную пачку сушеных растений с листьями. И мы резали. Брали острый нож и резали папушу мелкими ломтиками. Так и перебивались.

В Зрубе у меня появился товарищ из местных парней, Михайло Миронец, года на два младше меня. Я часто заходил к нему в гости. Он держал в хате маленьких крольчат. Я обратил внимание на одного из них: он время от времени поднимался на задние лапы и хрипло дышал.

 Спросил у Михаила, что с крольченком?

— Не знаю, - ответил он, - давно такой.

Ясно было, что крольченку почему-то трудно дышать. Я осмотрел его и обнаружил на шее какую-то перетяжку. При более внимательном рассмотрении оказалось, что вокруг шеи намоталась нитка от пакли,  которой было выслано гнездо для крольчат. Она уже сильно врезелась в шею. Взял острый сапожный нож и перерезал нитку, которая была  сильно натянута. Конечно, крольченку это не помогло, так как на его шее уже произошли необратимые изменения, и он продолжал дышать с трудом.

Еще в бытность в Батурине я приобрел на свалке оружия на станции Дочь, что в километре от Батурина за рекой, полуавтоматическую винтовку СВТ. И вот однажды я решил поохотиться на зайцев. В районе Зруба их было полно. Они приходили на зорьке лакомиться посевами. Встал с восходом солнца и отправился с винтовкой на соседнее поле,  среди  которого  росла  одинокая груша. Влез я на нее, устроился поудобнее и жду. Минут через 10, не более, в хлебах показался заяц. До него было метров тридцать. Тщательно прицелился с упора и выстрелил. Заяц подскочил и удрал. Промахнуться я не мог, так как стрелял  довольно прилично: на учебных стрельбах всегда получал  не ниже четверки. Ну, думаю, подранок, умирать побежал. Слез с дерева и пошел искать следы крови. Никаких следов! Снова влез на дерево. Через несколько минут в том же месте  опять появился  заяц.  Еще ближе, чем в первый раз. Стреляю и, видно, опять мимо. Заяц поскакал в направлении от меня, затем резко свернул налево и еще раз и бежит прямо на меня. Снова стреляю. Заяц не может понять, откуда и продолжает бежать на меня. Стреляю снова - мимо. Он пробегает прямо под деревом. Я бью вниз, разворачиваюсь и бью ему вслед раз, другой. А он ушел! Слез я с дерева и вернулся на пост. Поставил мишень, отошел метров на двадцать и не попал в мишень из положния лежа! Вот так СВТ! На следующий день взял я свою <образца 1891 дробь 30 года> и пошел снова на зорьке на охоту. Была там поляна среди засеянных полей, на которую выходила полевая дорога. Выхожу на эту поляну и вижу: ребята-пастухи пасут там колхозных телят. Присел с ними, закурили. Вдруг слышу, как за полем раздалась автоматная очередь. А! Это Сашка, заготовщик из соседней части, охотится. Неожиданно  на дорогу выкатился заяц, сел столбиком и смотрит на нас. Я бесшумно передергиваю затвор, прицеливаюсь, нажимаю на спусковой крючок... Осечка!  Заяц, конечно, не стал дожидаться пока я перезаряжу винтовку, и был таков!

29 апреля я отправился в роту в Нежин, чтобы заменить аккумуляторы. Канун велкого праздника. В роте резали поросенка. И вообще готовились. Прошел слух, что старшина готовит сюрприз для личного состава. Как  прошел завтрак, не помню, зато обед никогда не забуду. Стояла прекрасная солнечная погода.  Столы накрыли во дворе, дежурные принесли бачки с первым. Это был настоящий украинский борщ со свининой. И по стакану водки каждому. На второе подали картошку опять же с большим куском свинины. После стакана водки я почувствовал себя очень хорошо, а когда обед кончился,  попытался встать из-за стола и не смог. Кое-как встал, добрался до стенки дома и по стенке, по стенке добрался до подвала, где находился генератор, питавший ротную рацию. Там стоял большой сундук. Я завалился на него и уснул. Проспал я аж до обеда следующего дня. Меня не беспокоили. В роте я тогда украл кожаную крышку от седла и, спрятав ее за вышеупомянутый сундук, ушел на пост. В следующее посещение я ее забрал. А в Зрубе я продал эту крышку  местному сапожнику за 600 рублей. (Потом все  эти деньги я проел на фруктах.) Звали его Грицько. Это был  инвалид войны  лет тридцати, очень добродушный парень. Он научил меня многим приемам сапожного дела. Я научился почти всем операциям, необходимым при шитье сапог.

                                                            * * *

А фронт уходил все дальше на запад. Меня вызвали в полк. Там формировали отдельную радиоразведроту, командиром которой был назначен капитан Тишков. Рота должна была выдвинуться поближе к фронту. Нас направили в г. Житомир, который был только что освобожден от немцев. Ехали мы туда на полуторке по шоссе Киев-Житомир. Кроме бочек с огурцами, капустой и прочих продуктов, в кузове сидело еще человек десять девчат и ребят. Свои винтовки мы составили в передний угол кузова. Ехали мы, ехали и вдруг видим: навстречу нам, слегка в стороне от дороги на высоте метров пятидесяти летит какой-то двухмоторный самолет. Стали гадать, что же это за самолет. А когда он поравнялся с нами, увидели на его фюзеляже кресты. Это был Юнкерс-88. Стрелок выпустил несколько очередей: нам были видны голубые огоньки из его пулеметов. Просвистело несколько пуль, но, к счстью, никого не задело. И все это средь бела дня! А я напустился на девчат:

— Эх, вы! Наблюдатели! Не узнали Юнкерса!

По долгу службы девчата должны были определить тип самолета при первом взгляде на него. В учебных подразделениях и на постах имелись специальные  альбомы с силуэтами разных ракурсов самолетов разных стран, участвовавших в войне, и наших - тоже. Наблюдателей натаскивали, как и радистов на морзянку, на эти силуэты. Они должны были узнать!

В Житомире было сформировано несколько постов, которые были направлены в разные районы. Нашему посту достался г.Радомышль, находящийся километрах в 90 от Киева и в 19 км. от шоссе Киев-Житомир. Мы оборудовали пост, развернули рацию, натянули  антенну,  проверили связь. Она оказалась не очень хорошей. Пошел проверить антенну и увидел, что на самую ее середину легла тонкая веточка близьстоящего дерева и, очевидно, нарушала нормальную работу рации. Я взял свою <обазца 1891 дробь трдцатого>  и примерно с десятого выстрела удалось отстрелить ее. Связь стала нормальной.

Несколько человек отправились знакомиться с городом. Видим открытую церковь.  Видно, только-что из нее вынесли покойника: горят свечи, пахнет ладаном и - ни души. Все ребята при входе сняли шапки, а я не снял: я ж не верю в бога. Направился прямо к царским вратам и только открыл их, как вдруг раздался страшный грохот. Я аж присел: Бог, что ли, разгневался? Выскочили мы на улицу и видим: немецкие самолеты бомбят  город. Мы - бегом  на пост, а там уже говорят: надо срочно сматываться. Немцы опять отбили Житомир и продвигаются двумя рукавами. Один-по шоссе, а другой севернее. Мы быстро собрались. Все имущество поста нам пришлось уносить на себе. Поскольку все были нагружены до предела, радиостанцию, а она состояла  из   упаковки питания весом 13 кг., самой рации весом 12 кг., пришлось тащить мне. Да еще мой любимый чемоданчик с инструментом. Я привез с собой большой аккумулятор для питания, который  не смог унести. Поэтому  я его закопал во дворе, оставив себе две банки из 5. А с ним и противогаз. Без сумки. В нее я положил свой шерстяной свитер, оставшийся у меня еще из дома, и еще какое - то барахло. И мы отправились удирать, ибо встреча с немцами не входила в нашу задачу. Шли мы на восток лесными дорогами,  а навстречу нам шла пехота, двигались танки, пушки. Иногда где-то за лесом раздавался весьма странный звук: представте себе пушечный выстрел, только очень долгий, секунд на пять. Как я сумел догадаться, это били <Катюши>!

 Так мы шли три дня. В одном месте нам удалось немного проехать на трофейном легковом <Хорьхе>.  На одной из остановок мы зачем-то отлучились, машина ушла, а моя сумка осталась лежать у нее на крыле. Прощай, свитер!

Ночью в одном из сел, где мы остановились на ночлег, вдруг поднялась паника: немцы на окраине села!

— Черт с ними. Я так устал,  что не могу двигаться.  Приготовимся к обороне!

И уснул. К счастью, тревога оказалась ложной и мы спокойно проспали до утра. А утром узнали, что немцы замкнули клещи западнее нас. Мы благополучно выскочили!

Во время одной из ночевок я вдруг проснулся от дикой боли в правом ухе. Сразу не мог понять, в чем дело. Разбуженные моими стонами ребята, предположили, что в ухо забралась <казулица>, которая скребется по барабанной перепонке, вызывая страшную боль. Предложили найти самогона и налить его в ухо. Прибежали в ближайшую хату и стали стучать в дверь. На сердитый вопрос, <Кто такие и что нужно>, я рассказал о своей беде и умолял дать несколько капель горилки.  Женщина велела подождать и вскоре вынесла пол-стопочки. Я поблагодарил ее, извинился и вылил половину в ухо, остальное выпил. Через несколько секунд боль прошла и мы отправились досыпать. Вскоре я об этом случае забыл и вспомнил о нем аж через двенадцать лет! Мы проходили очередной медосмотр. Ушной врач заметил в моем ухе что-то неладное и стал его промывать. И в кюветку вместе с водой выскочили надкрылья длинненького коричневого жука! Двенадцать лет я протаскал их в ухе и не знал об этом!

Однажды во время этого перехода мы оказались около  какой-то речки. Видим, подъехал <Виллис>. Из него вышли два человека, одетые в синие комбинезоны. Они осматривали местность и что-то обсуждали. Кто-то сказал:

— Смотрите, это же генерал Жуков!

Он тогда командовал первым украинским фронтом.

          Мы благополучно вернулись в полк, доложили командованию о наших  путешествиях. Кто-то из моих командиров представил меня к награждению медалью <За боевые заслуги> : как же, ведь человек один вынес тяжеленную радиостанцию! Но командир полка сказал:

— Рано. Пусть еще повоюет.

Но я больше <подвигов> не совершил и медаль прошла мимо носа.

          Наш пост направили в село Березовку, располагавшуюся на шоссе Киев - Житомир, но ближе к Киеву. Обратились к голове сильрады, председателю сельсовета, по-нашему. Он, добрая душа, привел нас к овощехранилищу, полному картошки, и велел располагаться в нем. Там нашли  небольшой свободный  уголок, раздобыли где-то досок и отгородили себе землянку, не забыв оставить лазейку за картошкой. И опять потекли солдатские будни. У нас начали кровоточить десны. Сходил ночью по соседним огородам и нарвал немного лука и чеснока. Вскоре десны перестали кровоточить.

В этом селе формировался польский гаубичный полк. Офицеры, с которыми мы быстро подружились, были  русские, а солдаты — поляки. Мы с интересом наблюдали за их воинской жизнью. Нам было интересно наблюдать, как они молились перед отбоем и пели польский гимн. Или как у них проходили строевые занятия. Командир ведет строй и считает под ногу:

— Раз, два, тши, чтере, лева, лева...

Однажды вечером слышу как где-то раздается заунывная мелодия. На чем играют, не могу понять: то ли пищит, то ли свистит...Пошел на звук. Вижу, на завалинке сидит польский солдат,  руки  держит  у лица и выводит мелодию. Подхожу. Он играть перестал. Спрашиваю:

— На чем пан играет?

Он показал вишневый листок.

— А как пан играет?

Он все показал: как держать листок, куда дуть, как менять высоту звука. Я спросил, какие еще листья годятся?

— Сирень. А потом сам разберешься.

И я начал учиться играть на листике. Долго мучился, пока извлек первый звук, а потом пошло. И до сих пор я иногда отвожу душу, играя на листике.

Хозяева соседней хаты вызвались печь нам хлеб. Только стали мы замечать, что хлеб получался какой-то клеклый.

— Так то у вас мука плохая, — отвечала хозяйка на наши претензии.

Мы пожаловались кому-то в селе и нам сказали, что, видно, она подмешивает к нашей муке смолотый проросший ячмень, предназначенный для самогона. Поменяли хозяйку-хлебопека, и хлеб стал нормальным. Потом я сообразил, что она подмешивает картошку.

Русских офицеров усиленно обучали польскому языку и одевали в польскую форму. А со звездочками на погоны у них было плохо. У поляков были звездочки как у наших старших офицеров, крупные. Я наладил производство этих звездочек. Расчертил и вырезал шаблон и по нему стал вырезать из желтых американских консервных банок звездочки, припаивал к ним  усики из медной проволоки. Комплект отдавал офицерам за пачку Беломора.

Когда отогнали немцев от Житомира, мы вернулись.Там разместились батальон и одна из рот. Пока формировался наш пост, я занялся делом: по приказу командира батальона, узнавшего. что я - рукодельник, стал делать жестяные миски из американских консервных банок из-под колбасы. Наделал их довольно много. И вообще, из этого материала я делал много чего.

            Наш пост отправили в район города Овруч в село Журба. <Журба> по -украински означает грусть, печаль. Веселое местечко! Но устроились мы неплохо. Была поздняя осень.  Мы поселились в бесхозной хатке на окраине села. Места там лесные, глухие.  Ходили слухи, что в лесах орудуют бандеровцы, а мне иногда приходилось ездить в Житомир за аккумуляторами. Поезд на Житомир проходил через Овруч поздно вечером и приходилось идти до Овруча километров пять глухим темным лесом. Ощущения малоприятные.     

        С куревом тоже выкрутились: обложили <оброком> мужское население села. Пройдем по селу, наберем  папуш и, порезав, курим, пока не кончится. Потом  идем снова. Однажды во время такого похода видим, что несколько мужиков возятся около какой-то туши. Подходим ближе и видим, что они снимают шкуру с большого жеребенка. А у него разодран весь пах, кишки вывалились наружу.

— Кто ж его так?- спрашиваю.

— Волки сегодня ночью.

— И куда ж его теперь?

- Шкуру снимем, а остальное закопаем, да поглубже, чтобы волки не откопали.

— Так ведь, мясо же есть можно! Татары его очень уважают.

— А мы - не татары и конину не едим.

Я попросил их отрубить нам переднюю ногу с лопаткой и оставить ее в крайней хате. Задняя нога, самая вкусная,  была  сильно вымазана в навозе. Ждать нам было некогда, так как мы шли за махрой. Мужики посмеялись и обещали оставить нам мясо. На обратном пути мы зашли в хату за мясом.  Хозяйка подивилась,что мы собираемся есть конину. Пошли разговоры о том - о сем. Хозяйка налила нам по чарке самогона, а на закуску нарезала сала. Нас было трое. Когда мы закусили, хозяйка спрашивает:

— Як сало, хлопцi? Вроде, чутно трошкi?

— Чутно, чутно. Добре сало,- отвечаю.

Оказалось, что хозяйка дала нам  не совсем свежее сало и спросила, не припахивает ли оно, а я не понял и похвалил его.

По дороге домой я взял с парней клятвенное обещание не говорить девчатам, что мясо это - конина. Придумали версию по которой выходило, что где-то в селе резали корову и нас угостили. Пришли на пост.

— Девочки, смотрите, что мы принесли!  Дайте чугун, мясо варить будем.

— Это откуда же у вас мясо? — прищурились девочки.

— Да вот там резали корову , мы и  выпросили.

— Это кто же вам даст столько мяса! Небось, конину приволокли? Чугун не дадим.

Уверения не помогли. Тогда я взял свой котелок, нарезал полный мяса,  посолил, положил лаврушки и стал варить его. Когда оно сварилось, я достал свою миску, наложил мяса.

— Берите вилки, садитесь есть.

Я оказался в одиночестве. А до этого я конины никогда не ел. И как только я поднес вилку ко рту, у меня свело скулы. Переборов себя, я сунул кусок в рот и начал жевать. Мясо оказалось очень мягким и вкусным. Я начал уплететь за обе щеки. Парни смотрели, смотрели и, наконец, говорят:

— Юр, можно и мы?

— Конечно, садитесь.

А девчонки стоят в сторонке, смотрят на нас с недоверием. Парни уплетают за обе щеки и пытаются убедить девчат, что это не конина, а настоящее мясо. Наконец они сдались и уселись за стол. К этому времени мы уплели уже больше половины котелка. Когда все было съедено, спрашиваю:

— Ну что,вкусно?

— Очень, — ответили парни.

— Мясо как мясо, — ответили девчата.

Тогда я и говрю:

—Я  ж вам говорил, что конина ничем не отличается от коровьего мяса!

Что тут началось! Девки на меня чуть не с кулаками, делая вид, что их тошнит:

— Бяя! Вяя! Мы ж оскоромились!

Однако, никого не вырвало, но больше девчата  конины есть не стали. А ее мы приволокли больше пуда. Долго мы с парнями ее ели, но она, наконец, надоела и я отнес остатки местному кузнецу, старому поляку, с которым я  подружился. Я не стал скрывать, что это-конина. И он с большим удовольствием принял подарок. Этот человек научил меня насекать напильники, что впоследствии мне очень пригодилось. А еще никогда не забуду его изречение:

— Терпеть не могу лентяев, потому что сам - лентяй и не хочу, чтобы на моей шее кто-то ездил.

Однажды поздно вечером заходит один из наших ребят, стоявшший на крылечке на посту, и говорит:

 — Юр, там - волк!

Я взял винтовку и вышел на крыльцо. Ярко светит луна. Смтрю, метрах в ста горят волчьи глаза. Прицелился и выстрелил. Глаза продолжают гореть. Стреляю еще раз. Горят! Прошли туда, но ничего не нашли. А утром обнаружили там несколько осколков стекла.

Как-то мы узнали, что где-то в лесу селяне организовали <винзавод>, но сколько  ни пытались узнать, где он находится, нам так никто и не сказал. Однажды, направляясь в лес за дровами, мы встретили пацана на подводе. На ней стоял большой бидон.

 - Що везешь,хлопче?

Он замялся. Открыли бидон, а там самогон. Мы догадались, что хлопец едет с <завода". Я наставил на него автомат и сказал:

— А ну, показывай, где <завод>!

Мальчишка страшно испугался и повез нас в лес. И мы увидели. Техника на грани фантастики! Лежит двухсотлитровая бочка, из нее выходит дюймовая труба,  входит в первый бражник, опускаясь до дна. Из первого бражника из верхней его  части выходит вторая труба и идет во второй бражник, а из него в сухопарник — узкий высокий боченок, а из него уже в холодильник-змеевик.  Все это уплотнено тряпками с тестом. Под бочкой еще тлеют угли и - никого. Мы отпустили пацана и развели под бочкой огонь в надежде нагнать себе горилки. Вскоре из холодильника начало капать. Мы подставили найденную здесь же бутылку и нагнали ее  полную, попробовали: гадость какая-то. Выпили мы по немногу и опьянели. Оказалось, что это уже остатки.  Перегонка-то   уже была закончена, когда мы подходили. Бабы нас увидели издалека и смотались.

            Приходим веселыми на пост, а там - командир взвода! Увидел, что мы хороши, давай гонять нас по морозцу строевым, приказав предварительно снять шинели. Шагали мы около часа. Наконец, видно, он сам замерз и отпустил нас. Я находился как раз в кульминации опьянения, было очень скверно. Я надел шинель и уселся в сенцах. Начало тошнить. Вырвало. После этого я почувствовал себя лучше.  Получили мы с парнями хороший нагоняй от лейтенанта!

        Война и вши, кажется, понятия неразделимые. Были они и у всех наших ребят и девчат. Однажды мы решили от них избавиться. Надумали сделать вошебойку. Достали где - то большую железную бочку. Я попросил у кузнеца зубило и тяжелый молоток и вырубил у нее верхнее дно. Сделали вниз деревянную решетку на ножках и деревянную же крышку, налили немного воды и развели под бочкой огонь. Покидали в нее всю нашу одежду. Я кинул туда же и свою зимнюю шапку, бывшую у меня еще из дома. Она была из натуральной коричневой цигейки с матерчатым верхом цвета хаки. В чем мы сами остались, не помню. Только что - то на нас, все - таки было, так как была поздняя осень. Когда все шмотки прожарились, мы стали вынимать их из нашей вошебойки. Вытащил я и свою шапку. Но это была уже не шапка, а что-то невообразимое. Она не налезала мне и на кулак. Верх торчал пузырем, а меховые части все сжались, как бы усохли. Шапка пропала. Пришлось в очередную поездку в роту взять у старшины новую, стандартную.

        Вскоре я оказался в г. Василькове, где находилась одна из наших рот. Наш пост направили в село Гребени: где-то между г. Обуховом и г. Ржищевом, кажется, не доходя до него километров семь. Мы проходили по местам, где немцы особенно зверствовали. Местные говорили, что немцы расстреляли в районе Обухова большое количество евреев.

            Несмотря на декабрь месяц, дорога, шедшая вдоль Днепра, была в ужасном состоянии, особенно в селах, через которые мы проходили. Снега не было. Грязь доходила почти до колена. Только благодаря тому, что она была густой - примерно консистенции хорошей сметаны, ноги не промокали, но были все в грязи. Обмотки влагу не пропускали. Переходишь через дорогу, как - будто через речку вброд. Удаляться от дороги было довольно опасно, так как немцы,  уходя,  оставили много  мин.         

Остановились  в Гребенях в хате одной пожилой пары: дядьки Марко и тетки Марины Возьнюков. Люди они были приветливые и добрые. Село стояло на высоком берегу Днепра. Не помню, кто был начальником поста, только нас было три девушки и три парня. При обследовании окрестностей села мы обнаружили, что на берегу Днепра еще валяется много всякого оружия и нашли несколько убитых наших солдат. Говорят,  в этом месте наши пытались форсировать Днепр. Немцы находились на высоком берегу над обрывом, а наши шли с противоположного низкого берега. Там я подобрал себе автомат ППШ с рожковым магазином. А позже  притащил <Максима< без колес. Снарядил для него ленту и стал пробовать, нацелившись в яму. Пулемет стрелял только одиночными, а очередями не желал. Я его никогда не изучал, поэтому не смог устранить неисправность. Зато научился его разбирать и собирать. И даже научился разбирать и собирать его замок: это же настоящая головоломка! Ни одного винта! Детали очень сложной объемной конфигурации, соединяются только в определенном положении. Но почему пулемет не стрелял очередями, я так и не додумался.

Был среди нас один солдат из под Курска Мишка Кучин. Однажды у него на щеках появился то ли лишай, то ли обветрило. Щеки стали шершавыми, заскорузлыми. Кто-то ему посоветовал намазать щеки простоквашей. Дали стопочку этой простокваши, он намазался. Вроде, немного полегчало. А стопочка осталась на столе у окна. Была Мишкина очередь выходить на ночное дежурство, а мы легли спать. На утро проснулись, глянули в окно и покатились со смеху: обе щеки у Мишки были ярко-красными. Такими же были и пальцы рук.

— Чего вы ржете?

— Посмотрись в зеркало!

Оказывается, ночью Мишкины щеки начали что-то сильно зудеть и он решил помазать их простоквашей. Зашел в темноте в хату, нащупал стаканчик и намазался. Видно, он запамятовал, что рядом стоял точно такой же стаканчик с красными чернилами.

— А я думаю: что это простокваша мне в этот раз не помогла,— смеется.

В Гребенях по вечерам свободные от нарядов наши парни и девушки ходили на вечерки, которые устраивались местной молодежью в хате какой-нибудь бабки. На этих вечерках местные устраивали специфические массовые игры, в которых принимали участие и мы. Часто пели украинские песни, которые мы выучили. Музыкального сопровождения, конечно, не было, и мы пели <под сухую>. Пели на два или три голоса.  Звучало весьма неплохо.

Когда мы приходили на новое место, я первым делом раздобывал ходики. Своих часов ни у кого не было, а на поверку связи надо было выходить через каждые два часа. И в этот раз я пошел искать часы. Хороших, конечно, никто не давал  и я собирал их по частям: где колесики, где цепочку, где корпус, где циферблат... Недостающую мелочь вроде маятника делал сам. А вместо гири вешал гранату Ф-1. Потом отлаживал ход по сигналам точного времени. (Два раза в сутки слушали Москву). Ходики умели ходить минута в минуту. Однажды мне дали прямо целые часы, только ходить они не желали. Когда я заглянул внутрь, то увидел,  что  механизм заполнен чем-то липким и весь в пыли. Пришлось их разобрать по косточкам и вымыть с мылом и песком: их длительное время смазывали постным маслом! ( Никогда ничего не смазывайте постным маслом, кроме сковородки и салатов!!!). Когда мы уходили из того села ( кажется, это было в упомянутой выше Березовке ) хозяйка часов пришла за ними:

— Хлопцi, повернiть, будь ласка, мiй годинник.

— Тетечку, подаруйте его нам: вiн жеж у Вас не ходив, — говорю.

— Нi, нi, хлопче, вiн нам дуже потрiбний!

— Хай тобi бiс, забирай. Хоч бы за полагодження ( ремонт) уплатила!

А в другой раз пришли хором, каждый за своей деталью! Такие вот люди.

Но в общем, люди на Украине хорошие. Мне часто приходилось наведываться в Васильков. Чаще всего пешком. Это - порядка 70 кило- метров. Я никогда не брал с собой продуктов на дорогу. А шел я около двух суток. Подходило врмя обеда, заходил в любую хату:

— Тетечку, чi нема у Вас чого пообiдать?

— Сидай,  хлопче, зараз чого-небудь соберу. Мабуть i мого хлопця хто-небудь погодуе.

Лезла в печь, доставала чугуны. Резала хлеб, кормила. То же было и вечером. Поужинал и спать. Приносила охапку соломы, кидала ряднину. А на утро еще и завтрак. Сердечно благодарил и шел дальше.

Однажды, кажется, в январе, прихожу в Васильков. Там ставлю на зарядку аккумуляторы, а сам шатаюсь по роте. Подходит старшина и говорит:

— Шуф, выйдете сегодня ночью в караул. С таких-то до таких.

— Есть, в караул, товарищ старшина!

Подошло время, выхожу на пост. Долго ходил по  территории роты, замерз. А в домике девчат с вечера топили печку. Дай, думаю, зайду погреться. Захожу, чувствую, что-то дымом пахнет. Девчата спят, похрапывают. Вдруг вижу: над печкой у трубы что-то тлеет. И дым идет. Как только я понял, что ухватил пожар в самом начале, громко скомандовал:

— Подъем! Тревога!

Девчонки повскакивали, спросонья ничего понять не могут. Я им:

— Девчата, быстро одевайтесь. Пожар. Выносите все, что можно.

И побежал будить начальство. Командир роты по телефону вызвал пожарных.Они быстро приехали и погасили еще не разгулявшийся огонь.  Обгорело только перекрытие над печкой.

А на утро я отправился в Гребени, получив благодарность перед строем. За бдительность.

Мне всегда хотелось иметь пистолет.  А как я уже говорил, на берегу Днепра валялось много всякого оружия, но пистолеты не попадались. Нашел раз я там ракетницу. Взял автоматный ствол, вставил его в эту ракетницу, а лишний конец  отпилил. Получился прекрасный пистолет, правда, однозарядный. С тех пор я постоянно носил его в кармане.

Как-то раз я опять отправился в Васильков. С автоматом и пистолетом. Пришел в роту и похвалился кому-то из ребят про пистолет. Через некоторое время подходит старшина:

- Шуф,а ну, покажите, что у Вас за пистолет?

Показываю.

- Сдать! Не положено!- и забрал его.

А ночью я опять стоял на посту. Хожу по территории. Заглянул в окно каптерки[3] и вижу: лежит мой пистолет у окна на столе. Не долго думая, аккуратно вынимаю стекло, благо оно не было замазано, беру пистолет, вставляю стекло на место. Ухожу подальше от роты и прячу пистолет в кустах. Не помню, что было на утро, только я возвращался в Гребени с пистолетом в кармане. По дороге меня догнала какая-то девчушка на телеге. Я подсел к ней и мы какое-то время двигались вперед. Вдруг вижу: навстречу идет гражданский. Довольно крупный мужик. И - ко мне:

— Ваши документы!

Я, как дурак, достаю красноармейскую книжку и подаю ему. Он ее долго изучает и говорит:

— А почему не записан автомат? А ну, снимай!

Автомат висел у меня на груди.Он ухватился за него и пытался вырвать. Я вижу, что мне с ним не справиться, выхватил магазин и отпустил автомат. .А сам перекувырнулся назад через телегу.

— А ну, отдай магазин!

— А вот этого ты не хочешь? — и достаю из кармана свой пистолет,—Положи автомат на телегу!

И он положил.

— А теперь беги! – и он попятился. Я вставил магазин, дал короткую очередь над его головой и мы поехали дальше.

Иногда мне удавалось выпросить у головы сильрады лошадь для поездки в Васильков. Однажды дал он мне добрую коняку и махонькие санчата, чуть больше детских. Поехал. Только из под копыт полетела    грязь  со снегом и все-в лицо! Пришлось перевернуться задом наперед. Так и доехал до Василькова.

И случилась большая беда: отобрал у меня старшина хорошую лошадь, а вместо нее дал клячу. Никакие уговоры, никакие призывы к совести не помогли. Пришлось мне потом краснеть, оправдываться и извиняться перед головой. А он сказал:

— Бiльш не прiходь!

                                                      

                            

                                       

                                       Полковая мастерская.

Вскоре я оказался на некоторое время в Новоград-Волынске. Это была самая западная точка в моих военных скитаниях. А затем- в полку, в Киеве. Меня определили в полковую мастерскую на должность часового мастера, т.к. другой вакансии не было, а работать пришлось мастером по радио. Полк находился на ул. Тарасовской, д.7. Командиром полка был полковник Панкратов, начальником штаба-капитан Непорожний, начальником связи-капитан Батубаев. Я попал под начало лейтенанта Ивана Анисимовича Фунтикова, бывшего на  гражданке, очевидно, радиоинженером. Его заместитель,  старший техник - лейтенант Василий Александрович Терентьев  из  Златоуста, был на гражданке, очевидно, радиомастером.  Был  еще телефонный мастер, старший сержант Николай Павлович Арефичев из Астрахани,  завскладом - Борис  Евграфович Лебедев - ученый-биолог из Кизляра, на гражданке работавший на противочумной станции. И последний сотрудник мастерской сержант, не помню его позывных, ведавший амуницией противохимической защиты. Народ все хороший, интеллигентный. Я оказался самым младшим и все относились ко мне по-отечески. В это время я впервые побрился. Бритву одолжил у Арефичева.

Забегая сильно вперед расскажу случай. Когда мы в 78 году с сыном Андреем на <Запорожце> ездили испытывать мой хронограф на <Союз>[4] в Киев и Вильянди, то , будучи в Киеве, я решил заглянуть на Тарасовскую,7. Подъехали и остановились против подъезда. Дверь закрыта. Вижу, в открытом окне первого этажа показался мужчина в нижней рубашке и синих галифе. Я подошел к окну и заговорил с ним. На его вопрос, что я хочу, рассказал, кто я и зачем приехал. Назвал все командование полка. Он посоветовал мне постучать в дверь, что я и сделал. Открыл мне солдат с какими-то непонятными погонами. Я попросил его доложить дежурному по части, что ветеран полка хотел бы войти. Он закрыл дверь, но через пару минут вышел и пригласил меня следовать за собой. Привел он меня в какую - то комнату, где находился майор. Я вступил с ним в разговор, повторил, кто я  и зачем пришел. Разговор происходил стоя и майор всем видом показывал, что я - гость нежеланный. Только в конце разговора я увидел на стене портрет Дзержинского. Так вот, куда я попал! Теперь в этом доме находился КГБ!

  Но вернемся в полк.

Регион Москва
Воинское звание Ефрейтор
Населенный пункт: Москва
Воинская специальность Радист
Место рождения Лениград
Годы службы 1943 1945
Дата рождения 4.04.1925
Дата смерти 14.02.2004

Боевой путь

Место призыва Ленинград
Дата призыва 1.02.1943
Боевое подразделение 4-ВНОС
Завершение боевого пути Острогоржск
Принимал участие Не принимал
Госпитали Не был

Автор страницы солдата

Страницу солдата ведёт:
История солдата внесена в регионы:
Контактная информация:
Телефон: 89299624514