Он родился весной 1916 года, десятого мая, в селе Сурмачёвка Сумской области. Тогда его звали иначе — фамилия, под которой он известен сейчас, появилась позже. Его мать, Надежда Петровна Костюк, со временем вышла замуж, и мальчик взял фамилию отчима — Арабей. Пантелей Ермолаевич стал для него тем человеком, чьё имя он понёс дальше уже как своё. Такие перемены редко фиксируются подробно, но остаются в памяти семьи — спокойно и без лишних слов.

Это произошло до 1940 года. Видимо, уже в Керчи он жил под фамилией Арабей — той, с которой вошёл в свою взрослую жизнь. Точной даты мы, скорее всего, уже не узнаем, но к моменту призыва он был там, в этом городе у моря, откуда и начался его военный путь.

В армию его призвали 17 марта 1940 года Керченским районным военкоматом. Службу он начал в артиллерии — в составе 330-ого гаубичного артиллерийского полка 5-й армии. Это была тяжёлая, основательная служба, требующая точности и выдержки.

С началом войны его часть оказалась на Юго-Западном направлении. Он служил в составе 9-ой армии Южного фронта. Уже 8 августа 1941 года, в боях за Житомир, он получил контузию. Это был один из тех эпизодов первых месяцев войны, когда фронт двигался стремительно, а бои шли тяжело и неравно.

Весна 1942 года стала разрывом в его судьбе. Керченский полуостров, разгром Крымского фронта — то место, где тысячи людей исчезали без следа. В документах о нём появилась короткая запись: пропал без вести 7 мая 1942 года. Но за этой строкой не было окончательной точки — только потеря связи.

Дальше его путь возвращается уже через другие документы. Он оказался среди тех, кто вышел из окружения или был возвращён и прошёл проверку в спецлагерях НКВД. Это был тяжёлый этап — проверка, ожидание, неопределённость. После неё решалась дальнейшая судьба человека. Его не отстранили и не списали. Его вернули в строй.

Его направляют на Кавказ, в Гудермес, в распоряжение 15-ой запасной стрелковой бригады. Оттуда он попадает в 180-й армейский запасной стрелковый полк, в артиллерийский дивизион.

После этого его служба продолжается на юге страны, на Кавказском направлении, в районах у Моздока. Там, на подступах к горам, удерживали фронт, не давая противнику пройти дальше. Это была тяжёлая, изматывающая работа, в которой каждый день держался на усилии.

Постепенно в его жизни появляется другое направление службы. Он оказывается в ансамбле песни и пляски. Не просто как участник — как человек, который умеет организовать, поставить, собрать людей. В характеристике его называют дисциплинированным и исполнительным бойцом, отмечают, что он работает как режиссёр, создаёт коллектив, организует женский ансамбль. За его плечами — 400 концертов, данных в частях и соединениях армии. Это тоже была работа фронта — поддерживать людей, давать им передышку среди войны.

Его знали, ему доверяли, к нему тянулись. Это чувствуется в строках документов, даже если там нет лишних слов. Весной 1945 года, 29 апреля, появляется ходатайство о награждении медалью «За боевые заслуги». В нём — итог его службы: преданность, участие в жизни части, уважение со стороны бойцов и командиров.

Если смотреть на его путь целиком, он не выглядит прямым. В нём есть излом — май 1942 года, Керчь, исчезновение. Но дальше идёт продолжение, и оно не менее важно. Он вернулся, остался в армии и прошёл войну до самого её конца.

А что же было потом, после войны.

После войны Алексей Пантелеймонович Арабей ещё некоторое время оставался в том деле, которое стало для него частью фронтовой жизни. Он продолжил участвовать в ансамбле песни и пляски Таврического военного округа. Точных дат уже не осталось, но сохранились фотографии — немые, но очень точные свидетели того времени.

Есть снимок, сделанный 12 мая 1946 года в Ялте — концерт для Семён Будённый.

Есть другой — 3 мая 1947 года, Севастополь, крейсер Молотов. Там он читает рассказ «Последний катер», и на фотографии его легко узнать — с разведёнными руками, в момент, когда слово становится действием.

Есть и другие снимки — с гармонистами, без подписей, без дат. Но по настроению, по лицам, по той самой живой энергии, которая есть на этих кадрах, становится понятно: это те же годы, тот же период. Возможно, тот же концерт в Ялте, тот же круг людей. На одной из фотографий он особенно выразителен — в движении, в эмоции, как человек, который не просто исполняет, а проживает каждое слово.

Эта часть его жизни словно продолжала войну, только уже без выстрелов. Он оставался среди военных, перед бойцами, среди тех, с кем прошёл через самое тяжёлое. И делал то, что умел — держал внимание, держал людей, создавал настроение, которое тогда было нужно не меньше, чем оружие.А затем, примерно с 1951 года, начинается новая строка в его жизни.

Он был принят актёром в Русский драматический театр в Симферополе.

И это уже был другой путь — мирный, сценический, но в чём-то очень близкий к тому, что он делал раньше. Те же люди, тот же зритель, только теперь — не в полевых условиях, а в зале. Не перед солдатами перед боем, а перед зрителями, пришедшими услышать и увидеть.

Он выходит на сцену не случайно. Всё, что было до этого — фронт, ансамбль, сотни выступлений — уже сформировало его как человека, который умеет держать внимание, чувствовать зал, быть в слове.

Так начинается его вторая жизнь — жизнь актера