До Арзамаса оставалось около часа лёта.
Вернувшись к командиру, я доложил о существе дефекта, а сам кожаной перчаткой зажал трещину, почти весь вылез из крыла и висел, обдуваемый встречным потоком воздуха, на подножке, которая держалась на двухмиллиметровых тросиках. Кипяток частично выливался и обжигал руки, грудь и лицо. Через 15 минут я передал свою функцию товарищу Закурину М., затем её взял на себя тов. Губанов П.И. Температура по прибору была близка к кипению.
Порекомендовав лётчику тов. Шиянову убрать обороты как можно больше, сам я снова пробрался к работающему двигателю, сменил тов. Губанова П.И. и снова вылез наружу. Прижав перчаткой бьющую горячую струю воды, держал до тех пор, пока возможно было терпеть, затем передал вахту тов. Закурину М. Тов. Шиянов мне сообщил, что температура стала подниматься и
может быть пойдём на вынужденную. "Нужно тянуть до аэродрома," - сказал я. Самолёт начал терять высоту, которая и так была маленькая, около ста метров."Идём на посадку без захода," -
сказал тов. Шиянов.
В Арзамасе в переполненных хатах кое-как разместили своих пассажиров. Я же собственноручно устранял дефект - течь самолёта. Закончив работу, зашёл в одну из хат, где на полу, подостлав солому, спали прямо в одежде люди, человек пятьдесят. Хозяйка, которая сидела за столом около ночника (коптилки), обратилась ко мне "Гражданин! Неужели не видите, что здесь хата переполнена?"
Сказав ей, что я очень замёрз и устал, рухнул между глубоко храпящими стариками. Проснувшись утром на рассвете, увидел, что в хате было всего 5-6 человек.
Прибежав к своему самолёта, я увидел часть своего экипажа: Шиянова, Гимпеля, Закурина, Губанова и других. Они начали готовить самолёт к вылету на Казань. Пока я производил запуск и гонку двигателей, собрались все пассажиры. Мы и пассажиры погрызли корочки хлеба, заняли в самолёте свои места и взлетели.
Полёт продолжался в спокойной обстановке часа два. До посадки в Казани оставалось примерно полчаса. Вдруг в самолёте возник искровой шлейф, который тянулся из четвёртого двигателя между бензобаками, мимо моего пульта управления и через пилотскую открытую кабину огненным снопом вырывался наружу. Причиной образования огня была прогоревшая медно-асбестовая прокладка глушителя двигателя. Напрашивалось одно: убрать или уменьшить обороты четвёртого двигателя. Нужно было избежать пожара, а причин к его возникновению было больше, чем достаточно.
Например, все 15 бензиновых кранов текли и потели, а значит воздух был пропитан парами бензина. Противопожарные средства на самолёте полно отсутствовали. Тем не менее полёт продолжался. Перед нами как на ладони вырисовываться казанский аэродром.
У меня и моего помощника тов. Закурина появились многочисленные пузыри на руках, заполненные прозрачной жидкостью. Некоторые из них лопнули, от чего ощущалась неприятная боль.
При заходе на посадку выяснилось, что в полёте от Арзамаса до Казани умер шестимесячный ребёнок.
После посадки в Арзамасе полёт продолжался без инженера группы тов. Шесткова, который сильно заболел и в Арзамасе был отправлен в больницу.
Посадка им в Казани завершилась благополучно. Экипаж и пассажиры погрузились на автомашину, а часть на автобус, и нас доставили в центральную гостиницу города Казани, где всем, кто нуждался, была оказана медицинская помощь. В номерах гостиницы после семи часового полёта и хорошей еды, которую мы получили тут же при гостинице, мы уснули богатырский сном.
Утром следующего дня все члены экипажа осмотрели наш лайнер, устранили дефекты, произвели заправку бензином и маслом. Прогоняв двигатели, которые достаточно приработались, мы вылетели на Москву. Прилетев на свой аэродром, загрузились и совершили повторный рейс до Казани со значительно меньшим весом и более удачно.
После второго прилёта в Казань мне предложили передать самолёт в воинскую часть. После чего судьба моего лайнера мне неизвестна.

15 октября 1949 г.
Бирюков Василий Прокофьевич, бортмеханик, участник Великой Отечественной войны.
Из воспоминаний о войне.

Р.S. Самолёт ТБ-3 очень устаревший, поэтому к нему относились с большим недоверием. Но людям, которые хотели бы скорее улететь подальше от Москвы, было всё равно, лишь бы улететь.

За два месяца перед войной мне довелось в поселке Стаханово прослушать две лекции о международном положении СССР. Информировал лектор МК, фамилию которого не помню. Он сообщал о том, что фашистская Германия топчет солдатским сапогом многие европейские страны, что десятки фашистских девизий концентрируются на наших западных границах, и война с нами может начаться в самое ближайшее время. На последней лекции, которая состоялась в первых числах июня, он назвал примерную дату начала - недели через две...
Так оно и случилось: 22 июня 1941 года ранним утром раздался гневный голос диктора, который объявил, что совершено нападение на наших пограничников без объявления войны; наши пограничники оказывают упорное сопротивление по всему фронту. Авиация врага бомбила города: Минск, Киев, Одессу.
Вскоре началось отступление наших войск по всему фронту, каждый новый день приносил с фронтов печальные вести. После тяжелых боёв наши войска оставили города Минск, Киев и многие другие. Всего за три месяца враг подошёл вплотную к нашей столице.
Вокруг Москвы срочно создавался оборонительный пояс из глубоких траншей, из рельс сваривались "ежи" и устанавливались в местах возможных прорывов танков и пехоты врага. Стар и мал, всё свободное население города с лопатами в руках трудились для обороны. Немцы с подмосковных высот просматривали контуры Кремля и Красной площади. Им хотелось как можно скорее, до наступления русской зимы, занять Москву, чтобы разместить своих солдат в тёплых квартирах города (фашисты были одеты по-летнему). Гитлер кричал по радио и сбрасывал листовки, где грозил, что Москву они сотрут с лица Земли и её население уничтожат. Большинство моих товарищей тогда добровольцами ушли на фронт, где многие сложили головы. Пусть им будет ВЕЧНАЯ СЛАВА.
Мы, лётчики и техники, все как один, записались добровольцами. Но по указанию Министерства обороны часть лётчиков и механиков восьмого отделения ЛИЦ остались работать на своих местах и выдали на руки
"бумажки неприкосновенности", то есть бронь.
Мы днём продолжали вести испытания авиационной техники, выполняя задание строевых частей по устранению тех или иных неполадок на самолетах, обеспечивающих фронт. Из части новейших истребителей была создана вторая отдельная истребительская эскадрилья, командиром которой был тов.
Шевченко. Эскадрилья была подчинена 6-ому командному корпусу действующей армии.
На Москву летят наши "Миги", "Лаги", "Яки", которые окончательно очищают небосвод от фашистских стервятников. Налёт продолжался около двух часов, столько же занимало время отражения налёта. Наши лётчики возвращались на свою базу. Небо над Москвой было чисто.
Стоянка нашей эскадрильи была расположена рядом с аэродромными постройками. Из тактических соображений самолёты были рассосредоточены и их взлёт осуществлялся с места стоянки.
В одну из воздушных тревог внезапно в 30-и метрах разорвалась примерно двухсоткилограммовая бомба, сброшенная фашистским "Юнкерсом". В момент, когда я усаживался в кабине, чтобы запустить двигатель, взрывной волной сильно накренило мой "Миг" и он метров десять катился на одном колесе, пока я не нажал на тормоза. Я вылез из кабины и снова под колёса установил тормозные колодки. Запустил двигатель. Несколько минут, оглушённые взрывом, мы не могли слышать друг друга. Такого громкого взрыва я и мои товарищи никогда не слышали.
В момент запуска двигателя у меня сильно тряслись колени, и я никак не мог длительное время себя успокоить.
Когда я убрал большие обороты двигателя, на крыло взошёл лётчики тов. Байкалов Матвей Карлович. Я освободил кабину и лётчик стал устраиваться, чтобы тут же вылететь по тревоге.
Из-за шума работающих двигателей объявления тревоги я не слышал. В кабине, когда я подключил подсвет приборных циферблатов, свет от которых падал на колени лётчику, мне было отчетливо видно, что и у лётчика также дрожат колени, как и у меня. Я готов был задержать вылет, пока не кончится эта дрожь. Приблизившись к уху лётчика, я спросил: "Как Вы себя чувствуете?" Тов. Байкалов М.К. крикнул мне в ответ: "Хорошо!" Я доложил ему, что можно производить взлёт, а сам соскочил с крыла "Мига". Когда самолёт с красными язычками пламени скрылся в темноте и его шум совсем затих, я старался осмыслить своё состояние. После разрыва бомбы прошло около десяти минут, а колени продолжали дрожать. Что это значит, страх или трусость? Ничего подобного раньше я не ощущал, это связано с нарушением каких-то двигательных центров.
Соблюдая тактическую очередность взлёта, истребитель за истребителем уходили в небо Москвы, где нередко вступали в перестрелку с врагом. В один из таких боевых вылетов были сбиты "Юнкерсы-88". Первым сбил Галлай Марк Лазаревич, а затем Байкалов Матвей Карлович.
Посадка и заруливание на стоянку подсвечивались мощными прожекторами.
Вскоре немецкие лётчики это заметили, и одному из прорвавшихся самолётов удалось сбросить серию бомб, которые упали вблизи нашей стоянки, не причинив никаких повреждений.
После разбора этого боевого дня было решено подсветку полосы взлёта и посадки не осуществлять. Мне в то время казалось большим чудом произвести взлёт и особенно совершить посадку в полной кромешной темноте.
Мы , техники, обеспечивали встречу рулящего самолёта с большим риском наскочить на винт.
Бывало, по звуку бежишь ему навстречу, а он тут, рядом перед тобой, в двух-трёх метрах. Отскакиваешь от вращающегося винта, хватаешься за элерон крыла, даешь знаки покачиванием или трясёшь элерон, чтобы лётчик на штурвале чувствовал своего друга - техника, который, ухватившись за элерон, бежит за самолётом, едва касаясь ногами земли и поспевая за ним.
Родина требовала выполнить ту высокую задачу - разбить врага во что бы то ни стало.
И мы, лётчики и техники, вносили свой посильный вклад в будущую Победу.

Бирюков Василий Прокофьеич
бортмеханик, участник В.О.В.
--