Родилась я 14 октября 1927 году в деревне Извиленка Чугуевского района. Отец – Соловчук Каленик Тимофеевич, мама – Олесник Улита Софроновна. Отца и мать привезли детьми с запада, они переселенцы. Родители отца и матери занимались хозяйством. Дедушка был работящим: выстроил 2 дома, держал лошадь, пару коров и десяток свиней. Свиней пас мой отец, когда был подростком. Свиней гонял в лес, где свиньи сами добывали себе корм: ягоду, грибы, желуди. Случалось, что свинья пропадала в лесу, и подросток сильно переживал и плакал, приговаривая: «Цусэцка, цусэцка, як придэшь, то будэшь, а нэ придэшь, то сгынэшь…». Мама, как поругается с ним, то дразнит отца этой присказкой. Отец не любил вспоминать, как он пас свиней и не выговаривал букву “ч”. Отец и мать были безграмотными. А отец, будучи уже взрослыми, имея четверо детей, ходил домой учиться грамоте к учительнице начальных классов. Она жила в деревне с двумя детьми, без мужа. Мама её ненавидела, ревновала отца к ней и называла учительницу «криворотая». Отец все-таки научился писать, читать и считать.
В те годы в Приморье шла гражданская война: к власти пришла новая волна из народа, но белогвардейцы продолжали бороться за свою власть. Образовались партизанские отряды, отец тоже стал партизаном, рискуя жизнью. Когда закончилась гражданская война, отца как видного партизана отправили во Владивосток учиться в Советскую партийную школу. Нужно было создавать новую власть из народа. Но в Советской партийной школе отец проучился недолго, т.к. был назначен помимо учёбы раскулачивать зажиточных крестьян. Отбирали зерно, всё, что было нажито крестьянами. Отец не согласился с этим, т.к. понимал, что зерно нажито своим трудом и отказался раскулачивать крестьян. За это его исключили из Советской партийной школы. Но он всё-таки стал начальником районного дорожного отдела в Спасске.
В селе Извиленка жили китайцы, они выращивали мак. Садили мак целыми гектарами, а когда мак ещё не созрел, и головки мака были зелёными, крупными, острым ножом срезывали макушку маковицы, и выступал сок. Эту жидкость, указательным пальцем собирали в специальную посудку (кружку или кастрюльку), и так целый день шла работа на маковых участках. Китайцы для сбора макового сока нанимали русских крестьян. Мама работала у китайцев по сбору макового сока, поэтому мне объясняла, как она собирает маковую жидкость. Собранное маковое сырьё со временем становится коричневым и приобретает твердое состояние, как тесто. Полученная масса маковой жидкости, называлась опиум, это наркотик, который стоил очень дорого и пользовался большим спросом.
После того, как отца исключили из Советской партийной школы, он с семьёй переехал из деревни в город Спасск, где жила его родная сестра Анна. Её мужа убили в войну 1914 г., и она повторно вышла замуж за Адаменко Андриана. Он был дельным человеком, полюбил 2-ух детей Анны: Симу и Василия. С Симой случилась беда: будучи беременной, она переходила железную дорогу и не стала обходить товарный состав, а пошла под состав, а в это время он тронулся, и её перерезало напополам. Потом у Анны родились дети: Андрей (умер), Пана и Ира, которая сейчас работает во Владивостоке врачом в Медицинском институте.
Отец поставил дом рядом с Адаменчихой. Пока строили дом, мама жила у папиной сестры с 4-мя детьми: Женей, Андреем (умер), Верой, Мишей. Мне тогда было 5 лет, и я помню, как строили дом. Мама не ладила с Анной.
А отец, как только выстроил дом, полдома и участок земли отдал вдове Васе, у неё было трое девочек: Дуся (жила в Находке, врач, умерла недавно). Маня и Уля. Её мужа Андрея казнили белогвардейцы, они на спине Андрея вырезали узоры ножом, от этих ран Андрей умер. Он был активным партизаном, боролся за Советскую власть. Он – родной брат моего отца. Его, как героя, захоронили с другими партизанами на площади у железнодорожного вокзала. Потом поставили памятник героям – партизанам. Отец очень любил брата и поэтому был добр по отношению к его жене Васи. Так мы остались жить в половине дома, а у мамы было уже четверо детей. Отец в Спасске, как партизан, воевавший за Советскую власть, стал начальником районного дорожного отдела. Он строил шоссейную дорогу, идущую до Хабаровска. По этой дороге проезжал бывший военноначальник Блюхер, ему понравилась шоссейная дорога, он премировал деньгами отца.
Будучи начальником районного дорожного отдела, у отца было много друзей: доброжелателей и завистников, с которыми отец выпивал. А в пьяном состоянии он говорил о политике и хвастался: “Я не боюсь Сталина “ и в адрес Сталина говорил о жестокости Сталина, критикуя его. Он часто говорил о политических противниках Сталина: о Рыкове, Плеханове, Зиновьеве и других, принимая их сторону. У отца в силу его неграмотности была «каша» в голове, и он болтал опасные для него политические домыслы. А его недруги написали на него заявление в милицию о его политических взглядах. В результате ночью к нам приехала машина с милиционерами, такую машину тогда называли “Черный ворон”. Отца арестовали по политической статье, это была 48 статья. Отца судили и дали ему 10 лет и поражение прав: он не имел право голосовать и др. А маму с 4-мя детьми, мне в 1937 г. было 10 лет, я закончила 2 класс, выслали в Сибирь. И для сбора в Сибирь дали 24 часа. А у мамы была лошадь, корова, огромная свинья. В погребе: картошка на зиму, бочка капусты, бочка огурцов, бочка квашеных помидоров, вязанки лука и чеснока. И ещё индейки и куры. Всё это надо было реализовать в 24 часа. А дети? Их надо было одеть, обуть в дорогу. Половина добра осталась в доме. Я хорошо помню, как дети обнимали грязные сапоги милиционеров, плача, просили, чтобы нас не выгоняли из дома. Но, увы… Нас выбросили за шкирку и при нас дом запечатали. А мама с 4-мя детьми поплелась на вокзал. Притащились на вокзал, в станцию нас не пустили. Расположились в скверике, а таких, как мы, высланных, там целый поселок, много народу, уехать не могут. Октябрь, холодно, пошёл дождь, трое суток прошли в этом садике под открытым небом. Я захотела пить, побежала на станцию, в помещение милиционер не пускает. Мне на всю жизнь запомнился бачок с водой и на цепи алюминиевая кружка. Прошу милиционера попить воды, а он отвечает: «Врагу народа не положено пить». Ну, какой я враг народа? Я только что в школе научилась читать, писать и считать. И так, мы, голодные и холодные, промучились 3-ое суток. Наконец-то нам дали билет на поезд. Куда ехать? С нами ехала папина сестра с детьми, тоже ссыльная. Она выходила на станции Решеты, где отбывал срок её муж, и мама решила выйти с ними. Тетя Улита успела продать дом и на ст. Решёты купила дом, а мама без денег обошла село, никто с 4-мя детьми не пустил нас в квартиру. Несколько дней промучились на вокзале ст. Решёты, голодные, холодные. Видно начальник станции был хороший человек. Он решил маму отправить товарным поездом. Мама подумала ехать к Васе в г. Бийск. Тетя Вася в Спасске вышла замуж за заключенного, который отбыл срок и его выслали в Сибирь. Вася вышла замуж за него, продала дом и уехала с ним в Сибирь в город Бийск, где они купили дом. Ее муж стал работать: возил с молокозавода в бочонках сгущённое молоко. Мама вспоминала, что отец Васе подарил полдома, поэтому надеялась пристроиться у неё. Вот мы в Бийске. Мама со мной обошла дома, но никто с 4-мя детьми нас не взял на квартиру. У Васи была пристроена небольшая комнатка, утеплённая. Там было одно «подслеповатое» окошечко, одна кровать, столик и печка. Вот в этой коморке мы поселились. Мама подставляла сундучок и укладывала нас поперёк кровати, а ноги на сундучок. Началась финская война, исчез хлеб. Чтобы купить 1 кг хлеба, надо было стоять в очереди несколько дней. Утром в 6 часов, надо было идти к магазину, где регистрировали очередь: на руке химическим карандашом писали номер очереди. А вечером так же. И вот пурга, мороз, ветер. Мама нас, детей будит, и мы идём к магазину на регистрацию очереди. А в результате давали 1 кг хлеба.
Мама не могла найти работу уборщицы и устроилась на элеватор: зерно просушенное, сыплется сверху, а она должна подставлять мешок. Потом машина вытряхивает подмоченные злупки и песок. Раньше были хлопчатые мешки. И вот эти вытряхнутые злупки с песком продавали рабочим. Мама приносила их домой, замачивала в ведро, песок оседал, и она из этой массы пекла лепешки: песок хрустел во рту. Такую лепешку я брала в школу. Рядом за партой сидела девочка, которая приносила белую булку с маслом. Я кушала лепешку, песок хрустел во рту. А в вестибюле дети водили хоровод и пели: “Спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство”.
Забыла, поэтому пишу вставку.
Когда мы оказались на станции Решёты, маме на станции выделили товарный поезд, который следовал до Бийска. В назначенное время мама с Олей на руках, ей было 2 года, и швейной машинкой побежала по заснеженной железной дороге к товарному составу, а мы, Миша и я, бежали за ней, но с нами был сундучок, мне под руки. Снег глубокий, мы боимся, что тронется товарный состав, мама уедет, а мы останемся. У Миши в руках большой вёдерный медный чайник, он кричит: “ Бери сундучок!” А как? Я его поднять не могу. Тогда он чайником меня по спине: “Бум-бум…” Мне больно, а сундучок не могу поднять, мы плачем, Миша бьёт меня чайником, я не могу осилить сундучок. Угроза: мама уедет, а мы останемся в снегу, среди рельсов. И мы в 2 горла плачем, кричим от бессилия. И какой-то случайный мужчина подхватил тот сундучок, и мы побежали к товарному составу. Он побросал сундучок и нас высоко в состав. В вагоне половину занимали 3 лошади, перегородка высотой с один метр. Вторая половина была заполнена сеном для лошадей. В это сено мы погрузились, поезд тронулся, и мы были счастливы.
В Бийске мы посадили огород, маме дали на работе участок земли. Нам стало легче немножко. Училась я на отлично, была лучшей ученицей. Иногда Вася брала меня на винзавод, где покупала патоку и отходы от зерна для приготовления водки. У неё была тачка с 2-мя колёсами, в неё была вмонтирована огромная бочка, а также длинная палка – шест с ведром на конце, чтобы черпать патоку из глубоких ёмкостей. Вася шестом черпала патоку и наливала в бочку. Эту поклажу тянула я, а она сзади подталкивала, и я опаздывала на первых 2 урока: это русский язык и математика. А дочь Васи - Уля часто заставляла меня работать у себя: я должна была убрать комнату с 3-мя окнами, застелить постели, вымыть окна, побрызгать цветы комнатные, вымыть пол, перемыть посуду, подбелить русскую печь, подмести в коридоре. И за все работы она давала, пустую бутылку из-под водки, бутылку принимали в магазине и давали за неё 100гр. конфет подушечек. А Вася за то, что я тянула бочку с патокой, давала четок молока (половина пол-литра). Вот так бессовестно эксплуатировали люди. Поэтому, где сейчас моё здоровье? Мама умерла от гипертонии в 50 лет. Муж Васи воровал бочками сгущенное молоко, они кормили свиней сгущенным молоком. Мы голодаем, а нам никогда даже мисочку сгущенного молока не дали. Вот такую нам жизнь уготовил отец, благодаря политической болтовне. Он газет не читал, радио у нас не было проведено: денег жалко ему было. А то, что маму с детьми на ссыльную жизнь, вроде бы он не при чем. Маму обижал, она работала как раб: везде касались её руки: и на сенокосе, и на огородах, и дома. Корова, лошадь, чушка, индюшки, куры. Одной воды, всех напоить надо было, целые бочки, и меня, шестнадцатилетнюю заставляли носить воду по полведра. А сам одевал пальто с каракулевым воротником, шляпу и кульбаку (тросточку), подражая барину, шел в ресторан пить пиво. Никогда ведро воды не принес, не разрубил дров. Мы с мамой пилили чурки, и мама же колола дрова.
Отец через знакомых в Райисполкоме доставал землю по целому гектару в дальних сёлах. А сам там ни разу не был. Мама берёт картошку в вёдрах через плечо на посадку, а мы, дети, несли сапки, лопаты, воду и еду. Кушать брал хлеб и солёное сало. Жара, пить охота от солёного сала. Здесь же, на огороде, протекал ручей, и мы пили прохладную воду из ручья. Огороды были за 3 – 4 км от дома. И мама, со мной и Мишей, поздно ночью возвращались домой. Дома шла по воду и варила нам картошку. А наш отец - барин возвращался из ресторана сытый, довольный. А когда я подросла и училась в 10-м классе, его, отца, брали в армию, ему тогда было лет 40. Он пошел на комиссию и устроил врачам дебош. Дома, за столом рассказывал и ликовал, что его не взяли в армию. Говорит: “Я кульбакой схватил за шею одну и хотел еще вторую припугнуть, так они скорее меня выпроводили. Так я не был отправлен в армию”. А я в школе изучала Горького и хорошо помнила его стихи:
“Над седой равниной моря
Ветер тучи собирает.
Между тучами морем
Гордо реет буревестник,
То крылом волны касаясь…”
Стихи написала сама по памяти. И когда отец за столом хвастался, как ловко он избавился от армии, я ему прочитала стихи Горького:
“Глупый пингвин робко прячет
Тепло жирное в утесах…”
Он понял, что это он, глупый пингвин. Я сидела за столом напротив его, а он грыз огромную кость, и эту кость с острыми краями запустил мне в лицо. К счастью кость попала между глаз, на переносицу, а то выбил бы мне глаз, долго заживлялась рана на лице, и до сих пор остался на переносице шрам. Меня ненавидел и говорил: “У тебя поросячьи глазки” А в хорошем настроении щекотал меня за грудь и говорил: "Повна пазуха цирок” Это значит большая грудь. В 10-м классе я уже с девочками ходила на танцы - любила танцевать. А когда после танцев возвращалась домой, отец во дворе ждал меня с тычкой в руках. Тычка - это высокая палка с обрубленными ветками, метра два с хвостиком, и заостренным концом, чтобы втыкать в землю. Такие палки в лесу заготовляли, чтобы фасоль вилась вверх по палке. А фасолью обсаживали грядки по краям. Фасоль вилась по палкам, а не на землю, и стручки были чистые, огромные. Так отец с этой тычкой бегал за мной по двору. Во дворе у нас был сарайчик, а на нем стог сена. Я по лестнице топ-топ, и уже спряталась в стогу. У него ноги больные, залезть на сарайчик не может, так он с лестницы тычкой меня в стогу сена доставал, раза три больно ткнул меня тычкой.
Потом занятие с тычкой ему видно надоело. А музыка из городского сада у нас была слышна во дворе: “Усидишь ли дома в восемнадцать лет!”
Танцевать хочется, тем более, что меня активно приглашали танцевать лётчики. В Спасске было вокруг много аэродромов, и ребята, молодые лётчики, приезжали на своих машинах на танцы. Меня нарасхват приглашали танцевать. Даже подрались, постреляли, оба хотели со мной танцевать. Я еле-еле ноги унесла, а дома, у ворот, отец с тычкой. А то стал дверь на крючок закрывать, и я в дом попасть не могу, если разбужу его, ремня получу. А форточку не закрыл, и я в эту форточку кое-как протиснусь в дом. На утро матери говорит: ”Влыто, як вона в дом попадае?” Потом форточку стал закрывать: на столе были крошки земли, т. к. я с форточки становилась на стол. А на танцы-то хочется пойти, и я новую дорожку нашла в дом. Между коридором и домом небольшое пространство, которое заполнено поперечными маленькими дощечками. Я дощечку с одной стороны выдернула, где гвоздь легко вытаскивался и можно назад втолкнуть. В это пространство руку просуну, рядом крючок, я его щёлк и открыла дверь. Дощечку назад втолкнула, гвоздь большой хорошо держит. Вот уж поломал голову: «Как она попадает в дом?». А однажды принес лом, поставил в уголке, лом попал на воткнутую дощечку, и она выкинулась наружу. Так был прекращён поход на танцы. А время подходило к августу, надо было готовиться сдать экзамены в институте.
В этом году, в 2012г., был концерт по телевизору на день Победы, 9 Мая, и выступал Жириновский с депутатом. Они были одеты в телогрейки, шапки и валенки и исполняли песню “Мурка”, а один куплет песни пропустили, не пели. А я хорошо помню эти неспетые слова:
“Мурка! Раньше ты носила лаковые туфли,
Лаковые туфли на большом,
А теперь ты носишь драные колоши,
От того, что муж легавый твой…
Здравствуй, моя Мурка, Мурка дорогая,
Здравствуй, моя Мурка и прощай:
Ты зашухарила, выдала “Малину”,
Так за это финку получай”
В Спасске эту песню пели все мы, дети.

И так, пришло время, ехать во Владивосток, сдавать экзамены для поступления в институт. Шла Великая Отечественная война, въезд во Владивосток был по пропускам. А я жду вызова из Владивостока. А вызова всё нет и нет. Моя подружка сказала, что отец (он был зав. РайОНО) выписал ей командировочный документ, и она вечером по этому документу едет во Владивосток. Поезд отправляется из Спасска в 12 часов ночи.
Подружка моя рассказала отцу, что я не могу выехать во Владивосток сдавать экзамены. И её отец ночью, в часов 10 пошёл к себе на работу и выписал мне тоже командировочную. Оставалось до поезда чуть меньше двух часов. Дома я ещё заранее подготовила портфель отца. Прибежала взять портфель с книгами, а отец выбросил книги на пол и забрал портфель. Пришлось мне в сетку-авоську уложить книги, а в дырки все карандаши повыпадали. О еде дома никто не вспомнил. А портфель отец намазал солидолом, чтоб не портился. И так я добралась до станции и уехала во Владивосток.
Во Владивостоке у девочек были родственники, и они пошли к ним. А я осталась одна, негде притулиться. Тогда я пошла в институт, поднялась на 3-ий этаж и там, на студенческих столах переночевала. И так все дни, пока сдавала экзамены. Как раз в августе закончилась война, и желающих учиться было много: по 4 человека на 1 место. Я сдала экзамены на четвёрки и прошла в институт. А глупая была: могла бы поселиться в студенческое общежитие.
Так началась моя студенческая жизнь. Было голодно, давали по карточкам хлеб: рабочим 600гр хлеба, а служащим 400гр хлеба. Вот на эти 400гр хлеба мне пришлось жить. Из дому мама, когда я поехала учиться, мне мешок картошки отправила. Вот картошка пришла, надо было взять картошку со склада. Я получила по документам картошку. А мешок надо было нести через рельсы, вверх по лестнице к трамваю. Тот мешок я сдвинуть не могла: тяжеленный. Тогда я поднялась по лестнице на площадь, подошла к матросам, их было двое, и объяснила, что со склада надо взять мешок картошки, а я его поднять не могу. Они со мной согласились пойти склад, и картошку дотащили на остановку трамвая, а до общежития надо ехать до остановки “Гайдомак”. Ребята картошку затолкнули в трамвай, прямо на выход. На остановке “Гайдомак” надо выходить, а я мешок не в силах выгрузить. Разъярённая толпа выкинула мешок с картошкой вместе со мною. Теперь тот мешок надо донести до общежития. Очень долго я стояла с картошкой на остановке. И вдруг три матроса подошли на остановку. Я к ним, объяснила, что не могу поднять мешок с картошкой, и они дружно доставили в общежитие мою картошку. А почему? Я молодая девушка, а они парни, вроде бы не удобно отказать девушке.
Мою картошку воровала уборщица в общежитии. Зашью ниткой с иголкой, распорет, наберёт картошки, и снова зашьёт мешок. Так мы вдвоём ели эту картошку. Но вот пришёл праздник 7 Ноября, тогда это был большой праздник. В общежитии в комнате, жили десять студенток. Вместе решили отпраздновать 7 Ноября. На стол у кого, что есть из еды. А горячительное принесут мальчики. У всех девчонок были мальчики, это был уже 2-ой курс. А у меня не было мальчика. И девчонки говорят: “Пойдём на танцы в клуб Моряка, там найдёшь себе дружка, чтобы пригласить на 7 Ноября с водкой. Мол, девочки – еду, а ребята водку”. Так мы и сделали. Пришли, а мне Женя, старшая сестра, подарила туфли, которые она с Иваном, мужем, купили в Москве. Вот эти туфельки одела на танцы в клуб Моряков. Пришла, чтобы с кем-нибудь познакомиться и пригласить на 7 Ноября с водкой в общежитие. И подошёл в толпе офицер – капитан, пригласил меня танцевать. Но танцевал он плохо или смущался и оттоптал мне новенькие туфли. За это я его бросила посередине зала. На следующий танец капитан снова меня пригласил танцевать. Познакомились, пошёл провожать меня до общежития. Я его пригласила на праздник и условия объяснила. Мой знакомый капитан принёс на 7 Ноября две бутылки вина и свой военный паёк: сливочное масло, печенье и консервы. Сразу девочкам понравился мой нежадный, молодой и уже капитан. Ему было 27 лет. На этом празднике он предложил мне выйти за него замуж. Я сразу ему не дала согласия, ещё бы, знакомы только один вечер на танцах в клубе Моряков. И вдруг замуж! Так я думала до февраля.
Долго думала над предложением выйти замуж, думала до следующего года, сдала экзамены, и в январе дала ответ жениху. Отправила его в Спасск, к моим родителям за разрешением. Родители с радостью согласились, и 1-го февраля состоялась свадьба. Для меня замужество было любопытство. Я думала, что капитан со временем станет полковником. Но, увы… Я ошиблась, он дальше майора так и не вырос, т. к. не имел военного высшего образования. А девчонки из общежития повыходили за бывших курсантов, и удачно. Например, Нина Чуб некрасивая, злая, вышла замуж за курсанта Перелыгина, а он стал адмиралом. Тоня Бокач, тоже из Спасска, вышла за курсанта Высшего мореходного училища им. Невельского. Он стал капитаном ледокола. А я раньше и не замечала этих курсантов, хотя они ходили к нам в общежитие. А мой Коля закончил военную службу в чине майора.
Ещё возвращаюсь к взаимоотношению с отцом. Сильно бил меня, в основном за танцы. Однажды больно с кровоподтеками побил меня вожжами, а они сделаны из грубой кожи, и сильно больно впивались в тело спины. Я решила ему отомстить. А как? Он подражал Сталину, носил гимнастёрку, как Сталин, отрастил усы, как у Сталина, и очень гордился усами. Однажды он заснул днём в кровати, а я взяла ножницы, подкралась к нему на цыпочках и состригла кончики усов по сантиметру два – три. На утро он говорит маме: «Влыто, шось сделалось с моими усами, усохли что ли?». А я себе радуюсь – получи, что заслужил. Так я как-то хотела ему сделать больно.
Родился ребёнок, мне надо сдавать экзамены за третий курс. Наняли бабушку, третий курс закончила, а ещё надо год учиться. Пришлось Серёжу отвезти в Спасск, к маме. Год Серёжа прожил в Спасске у моей мамы, т.е. бабушки. А я закончила институт, получила диплом. И вдруг Колю отправляют в Ленинград на учёбу, на год. Так мы уехали в Ленинград, где прожили больше года + 2 месяца отпускные. Ленинград очаровал меня. Там я посетила все театры, в том числе, Кировский оперный театр, где посмотрела оперы: «Евгений Онегин», «Запорожец за Дунаем», «Севильский цирюльник», «Пиковая дама», по Горькому «Девушка и Смерть»; балеты: «Щелкунчик», «Копелия», «Лебединое озеро», «Красный мак» и другие. После войны Ленинград хорошо снабжался как продуктами, так и вещами. После Ленинграда Колю с семьёй отправили во Владивосток и из Владивостока – на Камчатку. Камчатка нас удивила богатой природой и землетрясениями. Я устроилась работать учителем русского языка и литературы в вечернюю среднюю школу при Политотделе. В 10-м классе было 22 офицера. Большинство имели аттестат за 10 класс (11-го класса тогда ещё не было). Офицеры в основном в 10-м классе готовились в академию. Мне приходилось серьёзно готовиться к урокам.
Первый раз на работу в школу я сделала красивую причёску, красиво оделась, в туфельках (переобувались в учительской, а на улице лежал глубокий снег). А офицеры – в валенках, небритые, без чистых воротничков, угрюмые сидели в шинелях за партами. Урок дома я вызубрила, а изучали «Герой нашего времени» М.Ю. Лермонтова. Образ Печорина. Мне было чуть за 20 лет. На следующий день прихожу в класс. Сидят офицеры без шинелей, подстриженные, побритые, в парадных тужурках, с галстуками. Это я произвела на них хорошее впечатление, и они так преобразились, чему я очень была удивлена. Однажды с Серёжей я получила военный паёк, продукты уложили в саночки, и едем домой по дороге. А по краям дороги снег метра 3 высотой. И вдруг показались танки-амфибии. Свернуть некуда: нет выхода со снежной дороги. Мы бежали, бежали, высота снежная не кончается, а амфибии уже рядом. Танки остановились, вышел офицер, мой ученик, они вдвоём посадили нас с саночками высоко на снег. А когда танки прошли, два офицера нас сняли со снежной высоты. Так мы добрались с продуктами домой. А однажды я выглянула в окно, увидела, что-то шевелится, присмотрелась, а это огромная стая птиц. Потом стая птиц поднялась и улетела, и показался естественный гладкий каток. Я тут же собрала Серёжу, надела спортивный костюм, взяла саночки, коньки, и пошли мы на лёд кататься на коньках и на саночках. Катаемся себе на радость. Вдруг появился один офицер на льду, мой ученик, потом другой, третий. И это все мои ученики – офицеры. Катают моего Серёжу на саночках, и я вместе с ними катаюсь на коньках. Набралось много людей на льду… Вдруг бежит мой Коля, подошёл ко мне и в отчаянии закричал: «Ты что делаешь? У меня телефон в штабе накалился: звонят жены офицеров, которых ты выманила на лёд. Сейчас же пойдём домой!». И ещё в гарнизоне, на Камчатке был случай. Недалеко от берега был высокий камень, будто высокий островок. Его называли «Нинкин камень». В школе, на перемене со мной заговорил ученик-офицер по поводу «Нинкиного камня» и предложил свозить меня на мотоцикле к «Нинкиному камню» поближе, чтобы его рассмотреть. Я согласилась съездить на «Нинкин камень». Взяла Серёжу, и на мотоцикле мы отправились через весь гарнизон на «Нинкин камень» с ветерком. То-то было разговору и выговору от Коли. А на «Нинкином камне» мы с Серёжей нарвали цветов и сфотографировались на фоне нетронутой природы. Фотокарточки у меня есть, сохранились на память о Камчатке. И ещё запомнились землетрясения: начинается нарастающий гул, стены деревянного дома начинают качаться: туда-сюда вместе с домом. Вода в ведре начинает плескаться, тогда я хватаю Серёжу и бегом на улицу. Перетрясётся дом, осторожно захожу в дом с Серёжей на руках. Очень страшно, когда ты в доме и дом ходит ходуном …
С Камчатки Колю перевели во Владивосток. Шли по морю пароходом «Азия». Теперь уже «Азии» нет. В дороге по морю до Владивостока была большая морская качка. У Серёжи с носа пошла кровь из-за качки. А я лежу в постели, меня качка то поставит вертикально, то поставит вниз головой, и так несколько часов. Пошла в туалет, а там всё облёвано, и я выблевала, но не от качки, а при виде блеваков. Затем пошла в столовую, а там пусто, никого из пассажиров не было. Мне подали борщ в тарелке, а скатерть намочили водой, чтобы при качке тарелка не уехала на пол. Всё-таки с трудом покушала.
И так мы во Владивостоке. За городом, в бухте Патрокл находился военный гарнизон. До города давали военный автобус, можно было съездить в магазин, в поликлинику. Коле дали большую комнату с двумя окнами и небольшой кухней. Дом деревянный находился рядом с обрывом к морю. Всего несколько шагов. А тут родился Игорь, в больницу отвезли меня на командирской легковой машине. Роды прошли без осложнений. Родился мальчик весом 5кг 500гр. И ещё в пелёнках всё время улыбался, был спокойным грудным ребёнком. Назвали ребёнка Игорем, т.к. была молодая и была во власти литературы, ориентируясь на произведение «Слово о полку Игореве». Игорь – княжеское имя. Сейчас бы ребёнка не назвала бы Игорем.
Дома начались осложнения: Серёжа стал ревновать меня к Игорю, мол, ты его любишь. А, конечно, ребёнку надо было уделять много внимания: покормить, сменить пелёнку, убаюкать спать. Я Серёже говорю: «Помой посуду или подмети пол». Так он с обидой мне говорит: «Вот, если бы не этот ребёнок, ты бы сама посуду помыла и пол подмела». И чуть не плачет, такая обида его берёт. Ребёнку не хватало грудного молока, и я делала специальное молочко для дополнительного питания. Наливала в бутылочку с соской приготовленное дополнительное молочко и заставляла Серёжу давать ребёнку молочко в бутылке – кормить его. И Серёжа полюбил ребёнка, старался дать ему игрушку-погремушку или укрыть его одеяльцем. Мы с Серёжей брали пустую жестяную ванну, постельку и шли к самому берегу, к обрыву у моря. Я стелила постельку в ванне и укладывала Игоря спать. Ему хорошо спалось у моря. И Серёжа мне помогает. Пока я стелю в ванну постельку, Серёжа держит на руках ребёнка. Серёжа тогда ещё в школу не ходил.
Из Патрокла Колю перевели в 44 полк на улицу Загородная. Через несколько лет, Колю демобилизовали, дали квартиру на 100-лет Владивостоку, где мы живём сейчас. Ребёнок подрос, и я устроилась на работу в вечернюю среднюю школу, которая располагалась в школе №38 у станции Моргородок. Вечерняя работа была мне и моей семье удобна: днём всё дома успевала поделать. Серёжа пошёл в школу, с ним тоже надо было заниматься. А у него характер сложный: конфликтовал с учителями. Например, он провинился, учительница требует, чтобы Серёжа с урока вышел из класса. Так он не выходит, да ещё доказывает, что несправедливо поступает учитель. В результате урок сорван, приходилось идти в школу улаживать конфликт. А когда Игорь учился, то, кроме похвалы, я ничего плохого не слышала от учителей. Игорь учился хорошо и отличался покладистым характером. И сейчас на Игоря можно положиться, не подведёт, толковый парень, и в семье – хороший семьянин, любит своих детей и внуков. А мне какой помощник, всё время меня, больную навещает, ходит в магазин за продуктами. И неплохие деньги зарабатывает, для образования детям, конечно с Леной. Одна радость у меня. Эти воспоминания я написала по просьбе Игоря. Мне приятно, что Игорь интересуется, как я прожила жизнь, сама удивлена, как я помню отдельные детали из своей жизни. И главное, не смотря на все трудности, войну, я стала человеком, получила Высшее образование, не обозлилась, не замкнулась, а сохранила чувство собственного достоинства, вырастила двоих детей, дала им неплохое воспитание и Высшее образование. Жизнь прожила не зря!

Июнь 2012г. Подпись.

P.S. (после написанного)
Ой, вспомнила, когда Серёжа кормил ребёнка, Игоря, то закричал: «Мама, он (т.е. Игорь) выпил всю бутылочку смеси-молока. Сейчас у него животик лопнет!». И испугался. Но всё обошлось хорошо.
Имя моего отца – Каленик. Мама потеряла моё свидетельство о рождении. Когда я получала паспорт, то паспорт заполнили с моих слов. Мне не нравилось звучание «Каленик», и букву «е» исправила на букву «и» и добавила в слово букву «н». Получилось слово «Калинник». Мои братья и сёстры «Калениковичи», а я «Калинниковна».