Блокадная зима 1942-го пощадила немногих. Весна прине¬сла облегчения, но голод продолжался. В доме было съедено все, что можно было только представить в виде пищи. Прикроватный коврик из козлиной шкурки опалили, порезали, размочили, разварили, размололи...
Однажды июньским вечером к дому подошел взвод солдат. Старшина, упитанный, розовощекий, как показалось бы тогда дистрофикам, вызвал хозяйку.
- Бабка,- обратился он к вышедшей на стук женщине - рас¬пухшей от голода, с болезненно-усталым взглядом,- разреши нам баньку истопить да помыться.
Во дворе нашего дома тогда имелась рубленая баня, разобранная уже потом, после войны.
- Много вас тут, желающих, - недовольно пробурчала женщина, - сгноите, а кто строить будет?
- Во старая, - отошел к бойцам старшина, - не сегодня -завтра помрет, а баню жалко.
- Ну вот что, - все-таки не отступился он, - с баней все в порядке будет. А тебе консервов оставим.
Еда для ленинградцев была тогда магической силой, ни что не шло в сравнение с ней. На те немногие золотые вещи, которые были в доме, мать выменивала хлеб. У продавщицы. Как ни малы были пайковые доли (125 грамм хлеба на человека в день), как ни строг был контроль (расстрел грозил за всякие жульнические действия с продовольствием), а продавщица все-таки изощрялась "выкроить" лишнюю буханку хлеба, чтобы поменять ее на золотые часы, кольца, браслеты, серьги... Все это мать отнесла ей. И, наверное, не только мать. После войны мать часто ее встречала: поселок - небольшой. Здоровались - это естественно, и золотых украшений продавщица но¬сить не стеснялась, как потом не стыдились ее дети.
...Оставили солдаты консервы и ушли. Это были бойцы из 22-го отдельного укрепленного района, 105-го отдельного пулеметно-артиллерийского батальона, что врылся, замуровался бетоном в землю у Белоострова, на рубеже реки Сестры.
Через две недели тот же старшина привел в баню тот же взвод. Вышла им навстречу молодая женщина, приветливо кивну¬ла головой.
- Эй, красавица, - крикнул старшина, - а где та бабка?
- Какая бабка? - переспросила женщина.
- Да та, что нас мыться не пускала.
- Это я, - смутилась хозяйка, и растерялся старшина.
Не мог представить он, в общем-то, много повидавший, но все-таки, прежде всего из окопов и дотов, что может сделать пища с человеком. Что может голод - хорошо знал.
- Так разрешишь помыться, хозяюшка? А мы кой-чего тебе
с дочкой опять принесли.
Помывшись, взвод ушел. А старшина зашел в дом попрощаться. На минуту-другую, оказалось - на всю жизнь. Че¬рез год родился я, а мой отец уже ходил в младших лейтенантах. Это был 1943 год, и два месяца назад, 18 января, наши войска наконец-то прорвали блокаду Ленинграда. Город смог перевести дух. И тем, кто родился в нем, будущее уже гарантировалось.