Моего деда звали Төкен. Полное имя — Төкен Исенов, из рода Айдабол, ветви аргынов Среднего жуза. Родился он в ауле Торайғыр Баянаульского района Павлодарской области — на земле, которая дала казахам поэта Султанмахмута Торайгырова и моего деда. Год его рождения никто не знает точно. Сам он, оставшись сиротой, выбрал дату наугад: первое октября тысяча девятьсот восемнадцатого года. С этой выбранной даты начинается его официальная жизнь. До неё — степь, две сестры, имена которых я не знаю, и дорога.

В начале тридцатых годов, когда в казахской степи умирала почти половина народа, мой дед — подросток лет тринадцати — шёл пешком вместе с двумя сёстрами. Куда они шли, я не знаю. Они не дошли. Он дошёл один. Что именно убило его сестёр в той дороге — голод, холод, болезнь — я никогда не узнаю, потому что он об этом не говорил. Всю свою долгую жизнь он молчал об этом. Только однажды, когда мои тётя и дяди, ещё дети, жаловались за столом на еду, он говорил им коротко: вы не знаете, что такое настоящий голод. На этом разговор всегда заканчивался.

Аргынский род Айдабол был скотоводческим. К моменту, когда дед остался один, у его рода не было ни скота, ни кочевий, ни старших — почти ничего. Других родственников у него не нашлось. Его взял советский детдом.

В детдоме у него не было даты рождения, не было метрики, не было дома. Было только имя, которое он сам себе назвал, когда понадобилось ответить. В девятьсот тридцать девятом году тот же советский детдом отдал его в Красную армию — через Качаловский военкомат Павлодарской области. Сирота казахской степи, переживший Ашаршылык, был призван защищать государство, при котором умерли его сёстры.

К декабрю сорок первого года он был снайпером шестой стрелковой роты триста восемьдесят седьмого стрелкового полка сто тридцать шестой стрелковой дивизии. Двадцать пятого декабря в уличном бою под селом Орлово-Ивановка на Донбассе, в мороз под тридцать градусов, он убил из снайперской винтовки восемь немецких солдат. Через два месяца в обороне хутора Весёлого — ещё четверых. Двадцать седьмого февраля сорок второго года, в наступлении на Новоорловку, когда полк отходил под градом пуль и миномётным огнём, он развернулся обратно в зону обстрела и вынес троих — тяжело раненного командира роты и двух бойцов — вместе с их оружием.

Командир полка майор Самсонов представил его к медали «За боевые заслуги». Военный совет восемнадцатой армии Южного фронта прочитал рапорт и решил, что командир оценил подвиг скромно. Деду дали «За отвагу» — на ступень выше. Через неделю после того приказа сто тридцать шестая дивизия стала пятнадцатой гвардейской — за те самые бои, в которых сирота из Торайғыра прикрывал отход своих товарищей.

В мае сорок второго года восемнадцатая армия попала в Барвенковский котёл под Харьковом. Из двухсот семидесяти тысяч советских солдат вышло двадцать две тысячи. Где-то в этой страшной арифметике мой дед получил удар ножом — потому что патроны кончились. В архивных документах он сначала числится среди потерь, а потом значится живым. Между этими двумя записями — два года, о которых он не сказал никогда никому ни слова. Семья знает только одно: он был в плену. Где, как долго, как вышел — этого не знал даже его старший сын. Он унёс это с собой.

Тех, кто возвращался из плена, советская власть встречала фильтрационными лагерями, ограничением в правах, негласным запретом на партийную карьеру, на образование, на город. Дед знал об этом, когда молчал. Но войну он не бросил. У него вторая «За отвагу» в учётной карточке — значит, после плена он снова взял винтовку. К концу войны он был сержантом.

После победы он вернулся в Майкаин — посёлок в Баянаульском районе, где когда-то начал свою дорогу с сёстрами. Других родственников не нашлось. Он женился на казашке по имени Сәруар, моей бабушке. Построил себе дом сам, из досок, своими руками. Работал в колхозе. У них родилось семеро детей.

Он был суровым человеком. Был сурово к сыновьям— не к дочерям, не к жене. Редко смеялся. Курил, кидал насвай, не пил. Соблюдал казахские обычаи. Закрытый, молчаливый, твёрдый человек, у которого было право молчать, потому что то, о чём он молчал, тяжелее, чем то, о чём он говорил.

В восемьдесят пятом году к нему пришли из военкомата и вручили Орден Отечественной войны первой степени — потому что советский наградной аппарат сорок лет спустя наконец-то вспомнил, что у него две медали «За отвагу». В девяностом году он слёг. Три года пролежал, почти не понимая, где он и кто. В девяносто третьем году умер. Советского Союза, который призвал его в тридцать девятом году, к тому времени уже не существовало два года. Казахстан, на земле которого он родился, стал независимым государством. Дед об этом, скорее всего, не знал.

Медалей у него к тому времени уже не было. Их продали в скупку в начале девяностых, потому что пенсия в первый год независимости не покрывала и буханки хлеба.

Я никогда его не видел. Я родился в две тысячи пятом году, через двенадцать лет после его смерти. У меня нет его медалей, нет его винтовки, нет его голоса. Есть одна чёрно-белая фотография, четыре строчки в архивах, и слова моей тёти — его дочери.

Он пережил голод, который убил его сестёр и почти половину его народа. Он пережил детдом государства, при котором этот голод случился. Он пережил войну, плен, фильтрацию и сорок лет советского забвения. Он пережил распад страны, ради которой воевал, лёжа в кровати и не зная, что эта страна уже не существует. 

Я нашёл его имя в архивах, которые сорок лет писали его «Тукан», «Тукен», «Ержан» — каждый раз неправильно. Возвращаю ему его настоящее имя:

Төкен Исенов. Род Айдабол. Аул Торайғыр. 1918–1993.

Пусть будет долгой память о нём.