Воспоминания о муже и отце

Вступление от лица супруги, Антонины Никифоровны:

Когда я вспоминаю Семёна, первое, что приходит в голову — это его руки. Большие, натруженные, с въевшейся в ладони мазутной чернотой, которую уже ничем не отмыть. Помню, мы только поженились после войны, а он всё никак не мог привыкнуть к мирной тишине. Бывало, ночью вскочит, прислушивается: не гудит ли мотор, не слышно ли лязга гусениц? А потом, спохватившись, где он, тяжело вздыхал и обнимал меня. Говорил: «Тоня, мне без этого железного зверя будто бы и жизни нет. Он меня по всей Европе провёз, и обратно домой доставил».

Я часто задерживалась в школе после уроков — тетрадки проверять, а он приходил и терпеливо ждал меня в коридоре, прислонившись плечом к шкафу. Молчал, не торопил. Всю войну он привык ждать и быть надёжным, как его старый артиллерийский тягач. Нас троих дочек, помню, он поднимал на смех, когда мы начинали капризничать: «А ну, бойцы, стройся! Смирно! Кто первый кашу съест, того на Берлин возьму!» И все три Маргарита, Татьяна и Галина, тут же выравнивались и забывали про слёзы.

Маргарита Семёновна Пожиленкова (старшая дочь):

Я родилась уже после войны, но атмосфера Победы в нашем доме витала всегда. Особенно в мае. Папа никогда не надевал своих наград — они лежали в старой жестяной коробке из-под печенья на антресолях. Но 9 мая он доставал «За взятие Берлина» и «За освобождение Варшавы», аккуратно прикалывал их к пиджаку и уходил в парк встречаться с фронтовиками.

Самое сильное моё детское воспоминание связано с его работой в Доме культуры в Басковском. Я тогда удивлялась: зачем такому серьёзному, суровому мужчине быть директором клуба? А он там ставил спектакли с местной молодёжью и крутил фильмы на стареньком проекторе. Он говорил: «Душа тоже требует боеприпасов. Вот мы немцев били, чтобы дети танцевали. А если они танцевать не будут, значит, мы зря старались». Он учил нас, что сила мужчины не только в умении починить трактор, но и в умении создать праздник для других.

Татьяна Семёновна Кормаченко (средняя дочь):

Мы жили бедно, как и все тогда. Но папа умудрялся всё чинить сам. Когда мы переехали в Новую Сидоровку, и он стал комендантом на Боровской птицефабрике, он наладил там порядок почище воинского устава. Помню, как мы просыпались до рассвета, а его уже нет — он обходил территорию, проверял, как несутся куры и работают кормоцеха. Он говорил, что за каждым цыплёнком стоит труд, и он привык отвечать за каждую «боевую единицу», будь то орудие или курица.

Он очень хотел, чтобы мы выучились. Садился с нами за стол вечером, брал газету и строго смотрел поверх очков, пока мы учили уроки. Он мало рассказывал про ужасы войны, но про Польшу рассказывал с теплотой. Говорил, что Варшава — красивый город, и что они шли туда с мыслью, что освобождают братский народ. И когда его поздравили с орденом Отечественной войны в 85-м, он даже прослезился. Сказал: «Значит, страна помнит. Всё, что мы там делали, было не зря».

Галина Семёновна Семкина (младшая дочь):

Я была у папы «лапулей». Меня он баловал больше всех, хотя и был внешне строгим. Мы любили ходить с ним на речку. Он садился на траву, снимал свои ботинки (которые всегда начищал до зеркального блеска, как в армии), и рассказывал мне про Силезию. Это звучало красиво, как сказка, хотя я знала, что там шли тяжёлые бои.

Он говорил: «Галя, я такой город Оппельн видел. Через Одер там мост переброшен. И хотя мы там воевали, там очень красивая земля. Но наша, зауральская, всё равно лучше. Здесь воздух другой, просторнее». Он очень любил землю. После войны он поднимал целину в Макушинском районе, пахал, сеял. В нём сочеталось несочетаемое: он мог починить сложнейший двигатель тягача, а потом тонко, по-крестьянски, ухаживать за садом.

Он ушёл рано, в 1986-м. Словно исчерпал себя, отдал все силы, что были у него от роду. Мы, три сестры, до сих пор собираемся за столом в день его рождения — 13 апреля. И всегда ставим его любимый гранёный стакан. Теперь уже наши внуки — его правнуки — знают, что их прадед брал Берлин и освобождал Европу. Мы храним его медали как самую большую драгоценность. Это не просто металл — это его жизнь, его сердце, наша история.

Антонина Никифоровна (заключая):

Он никогда не жаловался. Ни на боль, ни на усталость. Только раз, незадолго до смерти, сидя в нашем доме во Введенском, он сказал: «Тоня, какой это счастливый сон — просто проснуться утром, и знать, что ты не в окопе, что не надо никуда стрелять, и что все мои девочки спят рядом в своих кроватях. За это стоило жить». И он прожил достойно. Мы гордимся им.