Это короткие эпизоды, рассказанные моим отцом, участником ВОВ. Он    рассказывал о войне, когда мне было лет 13 – 16.  Возможно, что за десятилетия  прошедшие с тех пор, уже многое из, не много рассказанного им, не сохранилось в моей памяти. Да и особого интереса к этой теме в том возрасте у меня не было, интерес  появился уже ближе к пятидесяти годам, когда отца уже,  давно не было в живых (3 марта 1970 год).

      Мой отец Владимир Васильевич 1924 года рождения (18 сентября), когда началась 22 июня ВОВ – Великая Отечественная Война, ему было всего, 16 лет. Один из его братьев воевавших в той войне, Александр Васильевич 1922 года рождения встретил войну, находясь на срочной службе в Белоруссии в Западном военном округе. В  первые дни войны, он был ранен в тех боях, и был отправлен в госпиталь в г. Смоленск.   Из госпиталя почтой он сообщил о себе семье. Его мать (моя бабка Татьяна Ивановна 1890 г. р.) вместе с моим отцом, (тогда ему было 16 лет) надумали навестить его в госпитале и поехали поездом из Тулы в Смоленск (они совсем не представляли, какая это будет война). Об   этом, уже позднее рассказывал мне не только отец, но и моя бабка. Они благополучно доехали до Смоленска, где в госпитале лечился после ранения его брат. Там в Смоленске, в переполненном, ежечасно поступающими ранеными,  госпитале, они ещё, не могли знать, что, в последствие, после своего излечения, его брат вернётся в свою танковую часть и примет участие в известном Смоленском сражении и погибнет там – сгорит в танке. Это было, где-то, либо, в августе, либо в начале сентября 1941 года (я уже, точно не помню). Война только разгоралась. В госпитале он находился с первых чисел июля 1941 года, и, наверное, до конца июля. Повидавшись с ним, находящимся после ранения в госпитале, перед возвращением домой, они   попрощались с ним, как оказалось, навсегда, и   благополучно  вернулись в Тулу. Дня два или три они пробыли в Смоленске, куда война, по плану немецкого блицкрига очень спешила, и полыхала уже, совсем не далеко от этого города. Более задерживаться там было крайне опасно. Они не знали, да и никто не знал что, совсем скоро, к ноябрю – декабрю 1941 года немец доберётся до самой Тулы и Москвы. И отец не знал тогда, что у него впереди и грандиозное сражение на Курской дуге, и взятие Кенигсберга и много всего прочего, чего я уже, из рассказанного им не помню, и то, чего он сам не рассказывал.

   В середине или конце  1941 года, я уже точно не помню, были мобилизованы ещё два его старших брата Иван Васильевич 1909 года рождения и Сергей Васильевич 1912 года рождения. О них я вообще почти ничего не знаю. Помню, мне было, лет 9 или 10, в разговоре с отцом, он, его самый старший брат дядя Ваня, к чему-то рассказал эпизод из Сталинградского сражения. Он участник его, позднее я удивлялся, как он от начала и до конца, будучи рядовым пехотинцем, остался жив, когда часто приходилось читать историков на эти темы, их мнение было таким, что рядовой пехотинец там, в Сталинграде, тогда, жил в среднем сутки – трое, не более. Он дошёл до Польши. В 1944 году был серьёзно там ранен, и был отправлен на излечение в госпиталь к себе на Родину в Тулу. Излечившись, был выписан из госпиталя и демобилизован, там уже шёл 1945 победный год. В последствие, в конце сороковых и в начале пятидесятых годов  ему давали путёвки в санатории Крыма – Ялту и Мисхор для улучшения его излечения обострившихся заболеваний, там  он лечил свои застуженные  в окопах Сталинграда, почки, и прочие свои ранения. Хорошо помню, когда после своих многочисленных ранений и застуженных почек, он последний год тяжело болел и в 1963 году он умер в возрасте 54 лет. Хорошо помню, как его отпевали в церкви и хоронили, мне тогда было 11 лет. Запомнился один эпизод, он рассказывал отцу, как в Сталинграде, довелось ему этапировать в морозный февраль 1943 года пленных немцев до железной дороги, где их грузили в вагоны и отправляли в тыл. Натерпевшись жутких условий много, месячного Сталинградского сражения от его начала и до его победного конца, в пути, сопровождая пленных немцев, он злобно, прикладом автомата ударил одного из них в шею, и сказал, вроде, как для себя, не думал, что этот немец поймёт сказанное – ну, что завоеватель, завоевал землице себе? А немец ему, довольно хорошо по-русски ответил – я-то бы завоевал, посмотришь, что ты завоюешь. Ответ  несколько обескуражил его. Другой его брат Сергей воевал где-то на Кавказе, потерял там, на войне правую руку. О нём ничего не довелось знать, умер в 1967 году в городе Тихорецке на Кубани, было ему 54 года.

     Наступил 1942 год, отец работал на оборонном заводе  (точно не помню, но вроде на патронном заводе),  было ему уже 17 лет, где-то в мае его вызывают в военкомат. До военкомата добирался на трамвае, там у него крадут документы. В военкомате он заявляет об этом. Там ему не верят, предполагают, что ему всего-то лет 15 от силы 16, просто рвётся на фронт мальчишка, тогда таких немало было, ему на комиссии говорят – иди домой, пока работай, а через год, два вызовем тебя. Он не согласился, в несколько дней восстановил украденные документы, и явился в военкомат. В июне 1942 года его призвали в армию, ещё не исполнилось ему и 18 лет. Мне старший двоюродный брат рассказывал, сын старшего  брата отца, Николай (ему тогда было всего пять с половиной лет, и он помнил) как  провожали моего отца, мать (моя, наша бабка) фатально причитала как на похоронах. Не  так давно они получили горестное известие о погибшем под Смоленском её сыне, которого она с моим отцом навещала в госпитале в 1941 году в июле. А отец Василий Борисович (1880 г. р.) наш дед, сурово сказал на прощание – Володька, ты не погибай, возвращайся. Отец как-то весело, бесшабашно ответил – не волнуйтесь, немного повоюю и вернусь. Знал бы он, сколько это немного. Отца направили на учёбу на двух или трёх месячные  курсы полковой школы связи, отучившись, был направлен в какой-то отдельный артиллерийский противотанковый истребительный полк. Шёл 1942 год конец лета или начало осени, всё больше отступали, немец был ещё силен и пёр и пёр, ещё только, был впереди Сталинград, когда его серьёзно подорвали – сломали ему хребет там.

Один из эпизодов, рассказанный отцом, который я помню. После ожесточённых боёв, загнали их немцы в болото, роту или батальон, но не думаю, что весь полк, но точно не помню. Почти  сутки они по пояс и по горло в холодной воде,  залегли и укрылись в зарослях болотных топей. А  немцы ходят неподалеку по краю болота и в бинокли высматривают их часть, оставшихся от разгромленного полка, чтобы обнаружить скопление оставшихся в живых солдат противника, укрывшихся где-то в болоте, и уничтожить их огнём артиллерии или миномётов. Не впустую же, безрезультатно, не обнаружив цели, им расходовать боеприпасы. Не  выдерживали некоторые такого напряжения, столь продолжительное время без сна, голода и холода, приводило их к утрате или помрачению рассудка, и они начинали кричать, так их, командиры сразу же, пристреливали, чтоб криком не выдали всех остальных. Возможно, что теряли твердь под собой и тонули в болотной топи, потому и кричали, чтоб помогли им выбраться, а может быть, это были раненые в полуобморочном состоянии, нам это неизвестно. Немцы настораживались, но одинокий крик и выстрел то тут, то там, где-то в глубине далёких топей, ни о чём не говорил, не указывал на большое  скопление людей. Ничего уже следующей ночью благополучно вышли в расположение своих частей. Немцы видимо решили, что за сутки, нахождения в болотных топях, обречённые, просто сгинули (погибли) там, болотная топь, просто поглотила всех оставшихся там, сохранила им не растраченные боеприпасы.  

   Ещё помню рассказанный им эпизод. Им наказывали, или даже приказывали, что при необходимости или неизбежности, когда приходится отступать и оставлять пушки врагу, то обязательно, необходимо было уничтожать прицелы к ним. Пришлось на этот раз им отступать, немцы где-то близко прорвали оборону и стремительно наступают превосходящими силами в их направлении. Вот и им, их подразделению, пришлось бросить три не то четыре пушки, оставшиеся без боеприпасов. Прицелы, отец рассказывает, бросили где-то на дно глубокой лощины и засыпали их землёй, листвой, и по лощине стали уходить от приближающихся немцев. Было их человек десять или двенадцать, оставшихся в живых после нескольких дней тяжёлых боёв, среди них было три человека татар, которые решили сдаться в плен, чтобы не рисковать больше, своими жизнями, и  вместо скорого движения в сторону от наступавших немцев, они с поднятыми руками пошли им навстречу. Через какое-то время, все остальные выбрались из лощины, обнаружив, что никакого преследования за ними нет, они остановились на короткое время, чтобы немного отдохнуть. В  бинокли они посмотрели в сторону оставленных своих пушек и увидели, как немцы учинили расправу над сдавшимися к ним в плен троими солдатами – татарами, немцы залихватски их вешали на дулах оставленных ими пушек. Наверное, эти трое думали отсидеться в плену от войны и вернуться из плена, как ни в чём не бывало. Увы, не угадали, немцы им этого не позволили. Отступившие с поля боя остальные, оставшиеся в живых солдаты, наблюдавшие издали в бинокли за этой зверской процедурой, им было непонятно, чем они так не понравились немцам, что раздосадовали их, или просто у них было такое  садистское развлечение? Это ещё далеко, не самое, лютое зверство немцев, которые приходилось видеть отцу.

   Был ещё и такой эпизод из рассказов отца, немцы прорвали где-то оборону, и они оказались у них в тылу, не помню только, весь полк или какая-то часть полка, батальон, скорее всего, пушки прицеплены к машинам, машин десять – двенадцать, может быть и больше, точно не помню. Дорога шла через деревню, тогда командовал ими  майор из их полка. Был уже день на исходе, майор принял решение, тихонько въехать на опушку леса, скрыться за деревьями и кустами, и дождаться ночи. Дождавшись ночи, они выстроились в колонну, и по команде тронулись, на возможно большей скорости, промчались через деревню занятую немцами. Немцы, видимо, сильно были утомлены предшествовавшими боями, что пришли в себя только, когда вся колона проехала деревню. А возможно, не разобрав в темноте, немцы приняли её за свою колонну, скрытно передвигающуюся к линии фронта. Так благополучно, без дополнительных потерь они добрались до расположения своих частей.

    Ещё эпизод, отец возвращался откуда-то, что-то нужно было куда-то доставить (уже не помню что и куда). Шёл  через какое-то деревенское кладбище и слышит, уже близко, громкие голоса немецкой речи. Начало  светать, видит, в стороне, стали направляться к кладбищу десятка полтора немцев, не понадеялся, что удастся надёжно спрятаться от них на кладбище, решил быстро спуститься вниз к реке, внизу протекала небольшая речушка, быстро начал спускаться к ней. Он  решил, что немцы пьяные, уж слишком громко они говорили меж собой и гоготали. Была весна и по речушке плыли льдины.  На  подходе к ней, немцы видимо, услышали, показавшиеся подозрительными им звуки, и начали стрелять короткими очередями из своих автоматов. Тогда  отец взобрался на одну из льдин, плывущих по реке, и залёг на ней, немцы ещё какое-то время постреляли наугад, ничего определённого не видя, только какие-то непонятные подозрительные звуки всполошили их. Льдина отнесла отца достаточно далеко вниз по течению, он выбрался на противоположный берег и явился куда-то по назначению.

    И такой был эпизод. После их (наших частей) наступления было много пленных немцев, их необходимо было куда-то доставить для их общего сбора, чтобы отправить в тыл. Распределили их солдатам, кому сколько, чтобы они их доставили до места сбора.  Отцу было вверено отвести троих немцев на указанное место сбора. Когда он их повёл, он принимает решение (насмотревшись на все их зверства), заводит их в  лощину, снимает с плеча автомат, предохранитель, немцы поняли, падают на колени, вскидывают руки, и испуганно кричат, повторяя – Рус, найн! Рус, найн! Я дам Рус найн (да ещё и матом на них) и расстреливает их. Так его потом чуть в штрафбат не отправили (это немцев за расстрел, во много крат большее число жертв – гражданских и пленных, железными крестами награждали, их железные кресты разной степени значимости были почти, равноценны награде золотой звезде героя Советского Союза). Он пытался оправдаться, что якобы, они пытались бежать. Ему нисколько не верили.  От  штрафбата его отстоял их комбат. Вообще об этом комбате отец всегда, когда вспоминал его, говорил, что он, и многие другие солдаты только, благодаря этому комбату, его умелым действиям, остались живыми в той страшной войне. Он понимал так – в плен берут людей, а нелюдей в плен не берут, их просто уничтожают. Очень многим военным преступникам, немецким фашистам, за их чудовищные преступления, впоследствии, сошло с рук, благодаря их Западным покровителям, отмазывавшим их на судебном Нюрнбергском процессе.

      Сорок третий год Курская дуга, июль месяц,  рассказывал отец, он на её северном фасе южнее Орла. Их полк туда был переброшен недели за две или за три до начала сражения. Был  такой эпизод, было уже, который день непривычно тихо, боевые действия не велись, – немцы готовились к решающему сражению, русские их ждали и готовились к отражению их наступления. Ему необходимо было куда-то пройти, уже точно не помню, из его рассказа, и что-то передать, выполнить какой-то приказ армейского начальства. Идёт  по дороге, беспечно, как в мирное время, внезапно, без всякого предупреждения, начинается в его сторону стрельба из автоматов. По одной стороне дороги были заросли кустов, он мгновенно скрывается в них, и пробирается куда-то дальше, оказавшись в живых, нужно выполнять приказ. Придя по назначению, он узнал что, это была какая-то, заранее подготовленная засада, задолго, может быть, за неделю, до вражеского наступления. Так мог бы оказаться убитым своими же. Это было где-то в районе, не далеко от станции Поныри, где буквально, через несколько дней начнутся кровопролитнейшие бои с наступавшим врагом, абсолютно, уверенным в своей победе. Рассказывал, как перед самым вражеским наступлением   (пятого июля), через их позиции, час или более пролетали снаряды залповых установок  «катюш» на позиции изготовившихся к атаке немцев.  Впечатляло, было весьма, памятным.  Те самые, которые немцы называли Сталинскими органами.

       На северном фасе Курской дуги командовал генерал армии К. Рокоссовский  против фельдмаршалов Клюге и  Моделя. На южном её фасе командовал генерал армии  Н. Ватутин против генерал-фельдмаршала Манштейна. Началом сражения на Курской дуге было 5 июля 1943 года.  Стояла сильная жара, в тени под сорок, кругом, сколько видит глаз до самого горизонта всё завалено трупами нашими, немецкими, исковерканная техника повсюду, наша немецкая – танки, машины, пушки и прочее, даже сбитые самолёты,  смрад от трупов страшный, из-за этого, договариваются с немцами и  делают суточные перемирия с ними, для захоронения трупов. Ходим  (рассказывал он) как пьяные, мы и немцы вперемежку. Мы своих убитых зарываем в глубоких воронках, немцы своих. Много здесь лежало наших солдат, не меньше лежало здесь и врагов, – поверженных завоевателей. Казалось что, вот так через день, два, неделю и тебя так же, за ноги и в воронку. (Это была мясорубка, как позднее назовут). Там почти не думалось, ты как автомат выполняешь команды. Перемирие заканчивается, захоронили мы своих убитых, немцы  своих. Три четыре дня боёв и всё тоже, самое, сколько видит глаз, во все стороны горизонта трупы, жара, невыносимый трупный смрад.  Снова делается перемирие для уборки трупов, и так повторялось несколько раз, в течение  более месяца сражения на Курской дуге. Довелось ему, выполняя какой-то приказ идти в расположение какой-то батареи, уже не спали не одни сутки, дым, смрад, гарь кругом, день мало отличается от ночи, шёл через траншею, мало, что различая от дыма, гари, усталости и без сна. На ходу упал  и отключился, заснул, когда очнулся (проснулся), то, оказалось, спал больше суток в немецкой траншее до краёв заваленной немецкими трупами. Видимо был какой-то прорыв обороны немцев, после артиллерийских и авиационных ударов по ней, и бои продолжались уже, где-то в трёх – четырёх или пяти – шести километрах в глубине обороны немцев, точно уже, не помню, что говорил отец. И далее, продолжались бои, бои, казалось, не будет им конца. Но уже, в начале августа брали (освобождали) город Орёл. Немцы планировали раньше этого времени взять Курск. Это Курская дуга в его воспоминаниях, я не много чего, уже, помню, к сожалению, из его рассказов, так, в самых общих чертах.

    Ещё эпизод, уже не помню, где и когда это было. Их позиции обстреливал немецкий тяжёлый танк – тигр, сам спрятавшись за стогом не то сена, не то соломы, снаряды не могли достать его, чтобы уничтожить. Тогда приняли решение, чтобы уничтожить его, в стороне неподалеку была полуразрушенная церковь, чтобы скорректировать огонь по вражескому танку, туда направили трёх человек и четвёртым отца, чтобы он обеспечил связь с ними. Они добрались до этой церкви и в бинокль стали наблюдать за стреляющим тигром, отец был занят обеспечением связи. Этот самый тигр, его экипаж, заметил, что за ним ведут наблюдение с целью корректировки огня по нему, он  разворачивает свою башню в сторону церкви и с первого выстрела сносит пол церкви. Когда отец, находящийся где-то в стороне от своих сослуживцев, подошёл к ним, они все трое были мертвы. Уже не помню далее, как был уничтожен этот танк или, он, может быть, сам покинул свою позицию, расстреляв весь боекомплект. Если в бою из артиллерийского расчёта  кто-то был убит или ранен, то немедленно приходилось заменять его, промедление было смерти подобно.

    Помню, говорил, про Кёнигсбергскую операцию, когда брали Кенигсберг, после, довольно упорных боёв, их полк первым вошёл в этот город. Перед этим была, Витебско-Оршанская наступательная операция, освобождали Витебск и Оршу. Подробнее уже не помню. Дальше была Польша, Германия. Это уже, был третий Белорусский фронт, образованный в апреле 1944 года, в его составе был и их полк. Командовал третьим Белорусским фронтом И. Черняховский и после его гибели А. Василевский. В Польше был такой эпизод. Ему было приказано восстановить нарушенную связь. Обнаружив место повреждения, он влезает на деревянный столб связи и занимается восстановлением  обрыва проводов. Неподалёку дом, или хата, по их нему, внезапно, из-за угла этого дома, откуда-то взявшийся немец, начинает стрельбу по нему из винтовки. Отец вскидывает автомат и стреляет короткой очередью в ответ по нему, но тот быстро скрывается за углом дома. Отец изготовился и ждёт его возвращения,  тот перезарядив винтовку, не меняя позиции, видимо считает её наиболее удобной, вновь появляется из-за угла дома и стреляет в него, и тут же скрывается за углом дома, пуля пролетает мимо. Но  короткая автоматная очередь отца, не достаёт немца, успевшего скрыться за углом дома, пули ударили в угол стены. Тогда отец, соображая, что он хорошая мишень для немца, и чтобы не стать ею, быстро освобождает ноги от используемых для лазания по столбам когтей, и скоро, или мгновенно сползает со столба и тут же, стремительно оказывается у угла дома. Немец появляется из-за угла и направляет свою винтовку на столб, где только что был связист, и, не успевая выстрелить, был тут же, в упор расстрелян отцом, к этому времени уже ждавший его появления. Смерть была мгновенной от короткой автоматной очереди, выпущенной в него. Всё это длилось секунды. Осмотрев его, отец забрал у него в качестве трофеев бинокль, часы, компас и бритву для бритья. Сохранилась у него только бритва,  помню, ей разделывали селёдку, отец говорил, что она немецкая, ну, а позже, он рассказал, как она оказалась у него. Всё остальное – часы у него украли в бане, а бинокль и компас он подарил своим племянникам. В кармане убитого им немца он обнаружил и фотографии и семейные и фронтовые, посмотрел, и засунул ему их  обратно в карман. Затем оттащил труп к изгороди этого дома и оставил его там. С виду, немец был лет тридцати, отцу, тогда было всего двадцать. В доме видимо, никто не жил, никто не выходил из него. Далее, закончив прерванную работу, восстановив связь, он вернулся в свою часть. Звание к концу войны, он имел уже, старшего сержанта. Говорил что-то про Польшу, но я уже, ничего не помню.

  За всё время войны, отец был только два раза не тяжело ранен. Раз в колено, и другой раз, в одном из боёв, разорвавшийся недалеко от них (их орудийного расчёта) снаряд, своим осколком  пробил каску и ударил в бровь. Вся  половина  лица распухла, вся голова была залита кровью, глаз несколько дней ничего не видел, был помещён на две, не то на три недели в госпиталь. Если бы не каска, был бы убит. Это было в Восточной Пруссии, там, где был смертельно ранен осколком снаряда в грудь командующий третьим Белорусским фронтом генерал армии И. Черняховский. Когда выписался из госпиталя, его часть – полк, ушёл довольно далеко, его хотели определить (направить) в зенитную артиллерию, но он настоял, что догонит свою часть, свой полк. Догнал и вернулся в свой полк и продолжал до конца войны воевать в составе своего полка. Что-то подробнее о его ранениях я уже не помню. Это, пожалуй, всё, что осталось в моей памяти из всего рассказанного отцом о войне.

    1945 год, май, победа, но он ещё не был демобилизован из армии. Рассказывал, как в самом конце войны, в Германию вместе с воинскими эшелонами хлынул поток осиротевших детей из России, голодных, оборванных, приходили немки к военному начальству, у которых (у немок) часто, эти дети что-то  воровали, в особенности пожрать, и жаловались на них, возмущённо говорили – руссишь киндер плох айн маль. Это значило что, русский мальчик или ребёнок плохой. Много хлопот они доставляли им. Их, конечно, вылавливали и отправляли обратно домой в Россию, в приюты у кого не было родителей, у многих они погибли, или в семьи. После победы над Германией, отец говорил, что их полк в числе прочих готовили к отправке в Маньчжурию для разгрома Японской Квантунской армии. Но вдруг всё меняется, и их спешно грузят в эшелон и отправляют на уничтожение лесных братьев в Эстонии, это большей частью были две недобитые там Эстонские дивизии СС, во время войны, совершавшие зверские расправы над мирными жителями на оккупированных территориях страны. Ещё четыре с половиной года, ему пришлось воевать с ними,  добивали более, менее крупные соединения, оставшиеся от этих дивизий. Добивали их по лесам и хуторам, после боя, окружённых в каких-то укреплениях и окопах, убитых и раненых не разбирали, там же и закапывали (захоранивали) их вместе. Там, тоже были потери – убитые и раненые, но всё же, их было гораздо меньше, чем на прошедшей войне.

       Только в 1949 году его демобилизовали, он вернулся домой, увиделся со всеми семейными – матерью, отцом, с двумя братьями, уже давно, к этим порам вернувшимися с войны, не вернулся только, один из них, погибший в 1941 году в Смоленском сражении. С июня 1942 года и до 1949 года он ни с кем из них не виделся. К этим порам уже вырос их самый младший брат, 1929 г. р. Павел Васильевич. Готовился уже к военной службе. По возрасту, он не мог быть участником войны.  

        Через месяц, или два, призвали брата отца Павла на службу в армию – на флот. И прошло-то всего полгода, может быть чуть более, как отец демобилизовался, и его снова мобилизовали и отправили туда же, в Эстонию. Враг ещё не унимался, и ещё полгода он прослужил там, подготавливая молодое пополнение, которому был необходим военный опыт фронтовиков для полного уничтожения, ещё оставшихся, недобитых там банд формирований, пресловутых лесных братьев. Потому,  что у всех фронтовиков к этим порам (к 1949 году) уже вышел срок службы, и их  демобилизовали. За эти оставшиеся  полгода службы, отец ездил из Эстонии  повидаться со своим братом в Ленинград, там, на флоте была его срочная служба (пять лет). Подготовив молодое пополнение, отслужив с ними ещё полгода, и отец  был уже совсем  демобилизован из армии.