В начале сентября 1940 года меня призвали в армию, но отправка задерживалась. Я попросил разрешения съездить в Архангельск навестить семью. Разрешили. Поехал. Пробыл в семье 10 дней. Волнительно вспоминаю, как провожала меня мать в солдаты, сколько было у неё слёз, треволнений. Это была последняя короткая встреча с мамой и братом. Чувствовало, наверно, материнское сердце беду.
После возвращения в Тойму я пошёл в Райвоенкомат, где сказали, что отправка в часть намечена на середину сентября. Вскоре мы с Б.М. Малетиным - учителем истории средней школы – выехали в Прибалтийский военный округ, в город Даугавпилс, и попали в учебную роту, готовившую офицерский состав артиллерийско-пулемётного профиля. Так началась моя нелёгкая военная служба.
В составе учебной роты были главным образом юноши с высшим образованием, многим из которых строгая воинская дисциплина была не по нутру, а режим всё ужесточался: не выполнил приказ командира – наряд вне очереди, опоздал на построение - наряд вне очереди и т.д. Подъём в 7 часов и бросок на 5 км, завтрак – 15 минут, опоздал– останешься голодным, а кормили однообразно: “суп да каша – пища наша” – говорили возмущавшиеся однополчане. Постоянная муштра многим была невмоготу. Жаловаться не положено, да и некому: “до бога высоко, до наркома – далеко !”. В первую же декаду я получил наряд вне очереди (мыть полы казармы) за то, что присел на свою заправленную койку; вскоре получил второй наряд вне очереди от политрука Смирнова за то, что оспорил на занятиях его утверждение, будто Германией правит не фашистская партия, а национал-социалистическая. После заключения пакта о ненападении между СССР и Германией стали (по приказу начальства) смягчать оценки фашистского режима в нашей пропаганде. И политрук обязан был это выполнять.
Мы служили в крепости на берегу реки Даугавы (Западной Двины). Раньше в крепости дислоцировался один латышский полк, а теперь – целая наша дивизия. Скученность, теснота в казармах была невероятной. Умывальня, столовая, туалеты всегда были переполнены курсантами. Часто приходилось умываться из луж или снегом во время утреннего броска. Учебные занятия проводились вне казармы, независимо от погоды. Излишне много времени уделялось строевой подготовке, рукопашному бою, изучению различных видов современного оружия. Были, конечно, и теоретические занятия по истории военного искусства, медицине и др.
Мы были изолированы от всего остального мира крепостными стенами. Увольнительных не давали. За “самоволку” строго наказывали вплоть до “губы” (гауптвахты). Ходили только строем на стрельбище (за 5 км), а обратно, как правило, бросок (бег) в противогазах, немногие выдерживали, задыхались, шли вразброд, врассыпную, подгоняемые командирами.
Мой престиж заметно поднялся месяца через два за исправную службу, особенно после того памятного дня, в который я, будучи дежурным по казарме, чуть было не втиснул штык в толстого, неуклюжего полковника-инспектора, т.к. он без предъявления документов и без сопровождения нашего командира Лебедева пытался проникнуть в помещение.
Я направил на него штык, он оторопел и быстро ретировался. За эту бдительность, а в это время она высоко ценилась, т.к. были случаи засылки к нам немецких шпионов, я получил благодарность от комполка Панечкина.
Вскоре меня стали привлекать к проведению политзанятий среди сослуживцев, а через некоторое время назначили пропагандистом среди жён комсостава крепости.
После этого служить мне стало вольготнее: изменилось отношение ко мне командиров, мне стали беспрекословно давать увольнительные, во время которых знакомился с Двинском и даже девчонками.
К новому 1941 году командование направило моим родным поздравительное письмо, в котором выражало благодарность за воспитание сына - отличника боевой и политической подготовки, уверенность в верности служения Отчизне (это письмо сохранилось в анналах семьи).
Моя военная карьера набирала очки. Вскоре я был избран секретарём комсомольской организации роты и по положению стал замполитрука роты. Поговаривали о рекомендации меня в Военно-политическую академию Москвы.
Признаться, эта перспектива стать военным человеком меня соблазняла, т.к. офицеры пользовались авторитетом среди наших людей и почитались властями. При приёме в академию предпочтение отдавалось членам ВКП(б).
В апреле 1941 года меня приняли в кандидаты партии единогласно. Это меня окрыляло, но не сбылась моя мечта, она сгорела в пекле войны синим пламенем.
Помнится Первомай 1941 года. Мы отметили его торжественным боевым парадом на улицах и площадях Даугавпилса при стечении большой массы латышей, которые приветствовали нашу армию, забросали нас живыми букетами цветов, восторженными голосами. По-моему, теперь напрасно славословят о враждебном отношении латышей к Советам. Разумеется, были и враждебно настроенные к нам люди, особенно богатеи, подвергавшиеся репрессиям, переселению в Сибирь и др. отдалённые места. Нам были частично известны банды Ульманиса – бывшего президента Латвии, на разгром которых иногда направляли и нас, поднимая по тревоге, хотя их “громить” нам не приходилось.
Сразу же после майских торжеств наш полк был направлен к немецкой границе для строительства фортификационных сооружений укрепрайона около Мариамполя. Трудились мы от зари до зари на тяжёлых земляных работах. У меня, как и других однополчан, руки были в сплошных мозолях. Настроение у многих было скверным. Среди некоторых сослуживцев даже проскальзывали антисоветские настроения и разговоры о том, что если начнётся война, то они не будут воевать, сдадутся в плен…
Размышляя об ужесточении режима в армии накануне войны, мне представляется, что это оказало большое влияние на боеспособность наших войск в начале великой Отечественной… Муштра, рукоприкладство и даже разрешение командирам расстреливать солдат за невыполнение нередко глупых, второстепенных приказов “убивало человека в человеке”, снижало их боевой настрой, моральную и политическую стойкость. Может быть, частично поэтому в первые месяцы войны сдалось около 3 миллионов бойцов. Конечно, далеко не все попали в плен добровольно, большинство же – по неизбежности и др. объективным обстоятельствам. Разумеется, прошлое не может давать советы настоящему, но предостеречь от ошибок может.
Через месяц наш полк вернулся в Даугавпилс, но пробыл тут недолго. Помнится, числа 12 июня наша дивизия (примерно 18 тыс. человек) двинулась на юго-запад, к границе Германии. Толком мы не знали о целях передислокации. Распространялись разные версии, слухи. Наши командиры объясняли предстоящими военными манёврами, но на собрании политсостава туманно высказывалось мнение о возможности войны: “может быть, придётся принять бой!” – обронил один из выступавших офицеров. Чувствовалось приближение грозы. Недаром латыши провожали нас со слезами на глазах.
Марш-бросок был трудным и утомительным: всё время стояла жаркая солнечная погода. Шли мы в полном боевом порядке днём и ночью с небольшими привалами для приёма пищи и отдыха. Одежда смокала. Накануне марша я получил новые тесные сапоги вместо ботинок с обмотками и крепко намозолил ноги, еле передвигался. Привал на лесной полянке, и мы валились с ног. Обернувшись шинелкой, погружались в кратковременный сон. Вдруг раздавался злящий приказ “строиться!”, и мы сонные бежали впопыхах на построение, хватая наспех оружие и рюкзаки с н.з. (неприкосновенный запас). Вооружение наше было весьма примитивным, не соответствующим требованиям современной войны (винтовки со штыками образца прошлого века). Только командиры отделений, да и то не все, как мне помнится, имели автоматы. Пулемёты “максимки” везли на тачанках, запряжённых лошадьми, реже – на автомашинах.
Наш роковой марш в неизвестность продолжался около 10 дней и ночей.

ВОЙНА
22 июня, чуть забрезжило солнце, в 13 км от Каунаса вдоль нашей колонны стремительно пронеслись самолёты-разведчики с непонятными для нас опознавательными знаками, а через полчаса громко загудели бомбардировщики. Началась непривычная для нашего слуха бомбёжка. Это в прямом смысле был “гром среди ясного неба”. По колонне пронёсся приказ ретироваться с шоссе в лес для укрытия. Сильному разрушению подвергся находящийся по близости наш военный аэродром, а также разбомбили гаубичный полк нашей дивизии. Попытка фашистов высадить вооружённый десант на аэродроме была нами предотвращена, несколько десантников убито и взято в плен. Всем стало ясно, что началась горячая война не на жизнь, а на смерть с фашистской Германией. Но это пока были первые сполохи (зарницы) долгой и кровопролитной мясорубки-войны.
Для меня, честно признаться, это не было полной неожиданностью, т.к. словно в прозрачную воду я смотрел, интуитивно чувствовал, что война стучится в наши двери, но в известной мере ослеплённый идеологическим туманом, я не думал, что нам придётся долго отступать и нести огромные жертвы. В нашей конечной победе я никогда не сомневался даже в самые мрачные моменты военного лихолетья. Это помогло мне выжить, выстоять и победить, если говорить в личном индивидуальном аспекте.
На наше поколение выпала самая страшная, опустошительнейшая и кровавая бойня в истории человечества.
“Наша молодость была недлинной,
Наша молодость покрыта сединой…” - писала ленинградская поэтесса О. Берггольц. Мне кажется, что этими словами сказано хотя и многое, но слишком абстрактно, туманно и общё. Я бы последнюю строчку заменил другими словами:
“Наша молодость раздавлена (растоптана) войной” …
Это больше отражает действительность: под гусеницами фашистских танков, мощными бомбовыми ударами, в жарких схватках на земле, на воде и в воздухе были раздавлены жизни миллионов людей нашего поколения, сражавшегося ради жизни на земле родной.
Тем не менее, подавляющее большинство моих однополчан, несмотря на тягчайшие испытания в начале войны, были уверены в нашей конечной победе.
Моя уверенность в нашей победе основывалась не только на интуиции, но и реальном соотношении сил СССР и Германии.
Война устроила для меня самый серьёзный, трагический экзамен в жизни: быть или не быть, жить или безвестно сгинуть! Дилемма была роковой, судьбоносной.
Наша дивизия продолжала марш на запад. Нам на встречу тянулись вереницы беженцев со скарбом, детьми, стариками. Дым и пыль заслоняли яркое утреннее солнце. При входе в Каунас нас обстреляли с чердаков шаулисы (профашисты из организации литовских стрелков) и, может быть, немецкие десантники. Они были быстро разбиты и уничтожены. Миновав Каунас, мы перешли по ж.д. мосту реку Неман и взяли курс на Мариамполь. В это время фашистские войска подступили к Каунасу и взяли его. Мы оказались у них в тылу. Был получен приказ отходить на Ионово окружным путём по бездорожью, постоянно встречая на пути засады и громя их. Без больших потерь мы дошли до Ионово и на противоположном высоком берегу окопались в ожидании противника, но ждать долго не пришлось: ранним утром 23 июня нас с тыла и фронта атаковали фашистские танки. Пришлось прорываться через их колонны под постоянным огнём атакующих. Во время прорыва был тяжело ранен наш комдив генерал Кузнецов, а во время его транспортировки машина подверглась обстрелу с воздуха и сгорела.
Меня с небольшой группой солдат комбат Никольский направил в разведку, чтобы “нащупать” путь к дальнейшему отступлению, но когда мы вернулись, нашего батальона уже не было на месте, остались лишь следы боя (воронки от бомб, трупы погибших…).
С этого времени мы утратили связь со своей дивизией, влились в другую сильно потрёпанную дивизию, с которой продолжали отступать. Случайно встретил писаря нашей роты Жукова, который поведал, что весь наш батальон попал в окружение, многие погибли, другие попали в плен, в том числе и он, но в суматохе бежал при конвоировании. Он рассказал о попавших в плен, в т.ч. о Б.М. Малетине – моём друге, земляке, щупленьком человеке, которому очень тяжело было тянуть солдатскую лямку.
С новой дивизией я отступал недолго: при переходе через Неман мы наткнулись на сильную засаду фашистов, состоялась первая в моей жизни штыковая атака. Противник бежал, но пришло подкрепление, которое вынудило нас отступить в лес. Нас окружили враги, взяли в клещи. Они вынудили нас снова переправляться вплавь через Неман. Много наших погибло, особенно тех, кто не умел плавать. Позднее говорили, что даже Неман запрудило нашими трупами. Такова фурия войны.
С трудом я одолел быстротекущий Неман, не раз тянуло ко дну, сбрасывал обмундирование, вновь и вновь напрягал силы и, казалось, пошёл навечно в небытие, но под ногами ощутил земную опору, кое-как выкарабкался на берег, почувствовал сильную боль в левой ноге от раны. Буквально дополз до ближайшего дома, взял необходимую гражданскую одежду и переоделся (в доме никого не было, все сбежали). При выходе из дома встретил небольшую группу наших красноармейцев, и с ними мы пошли на восток, к своим, но через день опять наткнулись на фашистов. С боем прорвались, потеряв несколько бойцов. С этого времени начались мои мытарства, “хождение по мукам”, при этом не такое сравнительно лёгкое, как описывает А. Толстой в одноимённом романе, а во сто крат более жестокое, сопряжённое с постоянной опасностью для жизни. приходилось постоянно бороться не на жизнь, а на смерть.
Дня через два моя раненая нога опухла, покрылась синевой, сопровождавшейся жуткими болями до потери сознания. Мерещилось, что это гангрена и, следовательно, конец жизни на белом свете. Ребята меня покинули. Недалеко от зарослей кустарника, где я умирал, находился одинокий хуторок, за которым я пристально наблюдал.
Помню, темнело, вечерело. Превозмогая боль, я с большим трудом добрался до дома. Меня встретил старичок-хозяин. Пригласил в дом. Мир, как говорится, не без добрых людей: меня накормили, обработали ноющую рану, приложив к ней какое-то снадобье, завязали и уложили на сеновале спать, т.к. боялись облавы немцев. Скрывался я у них недели две, но душой и сердцем был на фронте. Снились кошмары военных баталий с агрессором. Рана постепенно заживала, опухоль спала. Нога приходила в нормальное состояние. Сердечно попрощавшись с моими добрыми спасителями, я вновь пустился в путь на восток, к своим, а фронт был уже за сотни километров, около Смоленска.
На моём пути было немало препон, фашистских преград. Не раз попадал в лапы фашистов, но выкручивался, как мог и умел, сбегал, продолжая движение на восток, питался милостынями, а больше украденной с полей репой, морковью, капустой… Иногда делал непродолжительные остановки, выбирая для этого ветхие хаты литовской бедноты, симпатизировавшей нам, как там говорили – Советам.
Одет я был во всё гражданское, но при мне был маленький трофейный пистолет и десяток патронов. Это на всякий случай: были, казалось, безвыходные ситуации, когда возникало желание пустить пулю в висок, но удерживала надежда выжить, преодолев неимоверные страдания и муки, полицейские проверки.
Наступала осень с дождями и заморозками. По скудным слухам, бои шли в центре нашей страны ( за Москву, Калинин, Ленинград). Мои мечты добраться до фронта исчезали, как дым, как утренний туман, хотя я уже находился в Белоруссии, где разгоралось пламя партизанской войны.
Изнурённый мытарствами по лесам и болотам, я нашёл временное пристанище в маленькой спокойной деревушке, в которой фашисты не бывали. Хозяин хаты - лесник поведал мне о партизанском отряде, с которым, видимо, поддерживал связь, но скрывал от меня. Однажды ночью к нему пришла группа парней из партизанского отряда им. Щорса. Они забрали меня с собой в лес, где устроили очень тщательную проверку, досконально допрашивали и через некоторое время освободили из заключения (больше недели я томился в неведении в какой-то яме, забросанной сверху хвоёй). После тщательной фильтрации меня направили в группу подрывников, в которой ознакомили с техникой подрывных работ и задачами группы в экстремальных ситуациях.
В этой группе подрывников я познакомился с такими, как я, окруженцами М. Жарковым, В. Гудковым и некоторыми другими бойцами отряда “смертников”. Нас долго испытывали, чувствовалось недоверие, а бдительность была крайне необходима, т.к. были случаи засылки в отряд фашистских разведчиков-шпионов. Не направляли нас на боевые задания, держали “в чёрном теле”. Жили мы в грязных и холодных землянках, нередко посылали в ближайшие деревушки за провиантом, питались скудно, что попадёт с общего котла. Часто голодали. Активных действий наша группа не предпринимала. Жили, чтобы выжить! Так продолжалось до весны 1942 года.
С наступлением весны началась более активная деятельность группы. Нас стали посылать на боевые задания иногда на целую неделю далеко от отряда, но непременно в сопровождении верных им людей. Недоверие и подозрительность вызывали у нас недоумение и даже озлобление, возникло желание поскорее просочиться на фронт. К этому мы тщательно готовились. Раздобыли во время одной из операций фашистские карты, компасы и оружие. Скрывали их в тайнике. Ждали удобного момента, и вскоре он представился. Нас направили на боевое задание взорвать железнодорожное полотно в районе г. Глубокое без сопровождения старших из отряда. Задание мы выполнили, но в отряд не вернулись. Это не считалось серьёзным преступлением, хотя по приказам командования за такое наказывали. Мы рисковали, но, как говорят, “риск – благородное дело”, хотя и опасное.
Пробирались мы труднопроходимыми лесами, заболоченными местностями, голодали. Попадались нередко захолустные деревушки (большие сёла и города обходили стороной). с приближением фронта участились фашистские облавы, прочёсывания сёл, деревень и леса от партизан, окруженцев. Иногда мы натыкались на патрулей, “разговор” с ними был короткий: “ или он, или мы”, уничтожали их. Встречали отдельные группы партизан-разведчиков, которые помогали нам ориентироваться в обстановке и давали дельные советы. Наконец мы приблизились к фронту, но перейти линию фронта очень трудно и опасно. Выжидали удобного момента, подробно изучали местность.
Нам крупно повезло. Красная Армия предприняла мощное контрнаступление. Шквал артиллерийского огня парализовал немецкую оборону. Мы бросились по намеченному ранее маршруту навстречу атакующим нашим войскам 9-й Армии и сравнительно быстро преодолели линию фронта. Правда, я был контужен, Вася Гудков – ранен, а Миша Жарков пропал без вести, наверно, убит. Нас сразу же разъединили и сопроводили в погранзаставу, где началась фильтрация (допросы, пытки …).
Помню, как капитан погранзаставы, чекист, под дулом пистолета повёл на близлежащее кладбище “на расстрел”, добивался откровенного признания в сотрудничестве с немцами. Создавалось впечатление, что “шлёпнет”, но это была пытка. Я поведал ему, как на духу, обо всех моих мытарствах, невзгодах. Моё чистосердечное “раскаяние”, видимо, отрезвило капитана. Он отвёл меня к полковнику, который долго меня донимал, заставил написать биографию, подробное прохождение службы в армии и участие в войне. Затем под конвоем меня отправили в грязный подвал, где содержались разные преступники, поручив при этом следить за их разговорами и доносить о них. Через 10-12 дней моя участь была решена: меня отправили в маршевую роту. В ней я пробыл недолго, т.к. вскоре нас бросили в разведку с боем, в котором я получил осколочное ранение в правую руку и тем самым, как говорили тогда, “смыл вину кровью”. Я никогда не признавал за собой вины, что попал в окружение и вышел из него живым, скорее всего это был подвиг (не хочу употреблять слово “героический”). Как известно, за выход из окружения и бегство из плена немецкое командование награждало своих вояк “железным крестом”, а нам это вменяли в вину.

В последующее время я воевал в различных частях и соединениях, на разных фронтах. Прошёл по дорогам войны до Берлина. Неоднократно представляли к наградам, а за форсирование Одера – к званию Героя СССР, т.к. мой взвод одним из первых прорвался на левый берег и обеспечил отвоевание небольшого плацдарма. Однако, высокого звания Героя я не получил. Почему? Трудно сказать, можно только догадываться: очевидно, сыграла роль моя “подмоченная" репутация окруженца, а может быть то, что вскоре я не выполнил приказа комбата Ложкина выдвинуть взвод на опасную обстреливаемую сопку, за что мне грозил штрафной батальон, но всё обошлось, учли мой подвиг при форсировании Одера.
Невыполнение приказа комбата я считаю правильным решением: нельзя выдвигать пулемётный взвод под неизбежный удар противника; не прошло и суток, как фашисты обрушили на сопку шквальный артогонь, который уничтожил находящихся на ней наших однополчан, да и сопку тоже.
На занятом нами плацдарме обстановка была жуткой: мы защищали стекольный завод, идущий от него на Франкфурт участок железной дороги, на одной стороне её насыпи у реки находились мы, а на другой – фашисты, днём и ночью шли схватки около месяца, по Одеру плыл лёд. Мы были отрезаны. Немцы наседали, пуская в бой новые подкрепления, чтобы сбросить нас в Одер. Только в конце марта был установлен понтонный мост. Под обстрелом по нему нас, еле живых, вывели на отдых, но через сутки наш батальон бросили на прочёсывание Варшавского и Краковского воеводств Польши от остатков фашистов и нацбанд Николайчика. Эти воеводства мы исходили вдоль и поперёк. Последний день в городе Лодзи наш взвод отметил торжественно: крепко выпила братва и решила покататься на трамвае по городу. Захватили трамвай и поехали. Вскоре нас окружили наши и препроводили на место базирования.
В начале апреля 1945 года наш батальон поездом направился на фронт. Недалеко от города Лешно произошла авария. В одном из вагонов эшелона взорвались наши гранаты. Несколько человек были тяжело ранены. Доехали до Одера. Наш батальон перебросили на другой плацдарм, не менее опасный: на высоком берегу Одера укрепились фашисты, а на скате горы – мы. Бои шли дённо и ношно. Велась спешная подготовка нашего Первого Белорусского фронта под командованием Г.Н. Жукова к штурму Берлина. Опыт был большой:
Удобрив кровью землю жирно, война учила : не зевай!
Чтоб выжить в нашей жизни мирной, военный опыт сберегай!
- таков урок, который я извлёк, пройдя через огонь, воды, миллионные трупы и Гитлера зубы.
16 апреля 1945 года началось историческое наступление на Берлин. Это была величайшая сеча, настоящая мясорубка. Наша дивизия, преодолевая отчаянное сопротивление фашистов, несла неслыханные потери. В предместии Берлина на нас обрушился шквал снарядов из панцер-фаустов. Всё кругом горело… Дым и гарь заслоняли яркое солнце. В этом сражении я был тяжело ранен, потерял сознание. Пришёл в себя в полевом госпитале города Реппена, затем эвакуировали в Седлец, Куйбышев, Новосибирск, Томск, где был комиссован, уволен из армии по ранениям.

Обозревая свою военную службу, хочу кратко суммировать: я не раз попадал в жуткие смертельные ситуации, но Фортуна благоволила мне, выходил из них победно, стойко и мужественно. Конечно, я не сравниваю свою воинскую судьбу с теми, кто погиб под гусеницами танков, от взрывов бомб и мин, оказался без рук или ног, без мыслящей головы от контузий, но перенёс многое, может быть, не менее тяжкое, чем мгновенно и легко погибшие на полях сражений. Кстати скажу, что мои попытки установить хоть кого-нибудь в живых из моих довоенных однополчан не увенчались успехом, а я знал в полку очень многих офицеров и бойцов. Мне известно только, что остатки нашей дивизии вышли из окружений с боями под Ленинград, видимо, сохранили знамя, т.к. после заново сформированная дивизия сражалась здесь.
Во время скитаний и "хождений по мукам" я утратил всякую связь с близкими, с семьёй. Находясь в госпитале, я черкнул несколько писем, но ответов не последовало. Нас постоянно перебрасывали с одного фронта на другой, менялись полки, дивизии. Письма, возможно, застревали, терялись в пути. В начале 1943 я решил черкнуть более надёжному адресату - свату А.П. Малетину и через некоторое время от него и невестки Людмилы (его дочери) получил скорбные весточки: в марте 1942 года в боях за г.Кириши ленинградской области погиб мой брат Иван (миной ему разорвало живот), добровольно ушедший на фронт, а в июне 1942 г. скончалась моя мать, объятая горем о гибели на фронте сыновей (меня считали погибшим).