"Припоминаю, стояли мы в Брянских лесах три месяца, держали оборону. А мороз — около 25 градусов. Строгий приказ — огонь не разжигать. Нельзя не то, что костер жечь, а даже свечку запалить. А днем можно было палить костры. И мы, как Бога, ожидали дня, чтобы согреться, а ночью сидели в вырытых ямах, ноги деревенели от холода. Днем же садились вокруг костра и иногда прямо засыпали перед ним, так как ночью считай не спали.
Был я тогда вторым номером орудия в минометной части (шел 41-й год).
Наши войска понесли немалые потери. Направили нашу часть в Мичуринск на переформирование и мы вошли в состав 161-й стрелковой дивизии. Со мной рядом были и земляки-сватовчане — Николай Почтарев (впоследствии Герой Советского Союза), Леонид Сазонов и др. В 42-м году под Воронежом меня ранило в руку. Бои были страшные. В один из дней у нас из 60 человек минометной роты в живых осталось 30. Немец огнем загнал нас в болото. А оно огромное — километров 15. Мы отступали. Те, что решили обойти болото и пошли влево-вправо, все погибли, никого не осталось в живых. А я и еще группа бойцов пошли прямо по болоту. Сбрасывали с себя шинели, другую одежду, проваливались. Вышли на сухую землю, посмотрели друг на друга — почти все в одном белье, все остальное пришлось с себя посбрасывать.
В то время наши войска еще ощущали нехватку и вооружения, и личного состава. Так было до конца 42-го года. А где-то в сентябре-октябре этого года почувствовалось — наступает перелом. Начала поступать новая техника, приходили новые подразделения, улучшилось тыловое обеспечение. А главное — вырос моральный дух."

Отношение было и граждан к нам хорошее, и наши солдаты к населению относилось хорошо. Тем более, что нас строго предупреждали — не дай Бог, кто-то допустит какие-то вольности или нарушения по отношению к мирному населению. Категорически запрещалось мародерство, мы помогали жителям. В семье, как говорится, не без урода, случались иногда проступки, но те, кто их допускал, сразу карались. Так что взаимоотношения наших солдат и мирного населения были добрыми.
Помню, зашли в село в Чехословакии. Хозяйка сама сразу вынесла нам поесть, огромную миску яиц. И такой прием мы наблюдали во многих местах.
Конечно, многим сейчас хочется показать советских солдат, спасших Европу от фашизма, мародерами и насильниками. Это делается с целью принизить их подвиг, вознести на пьедестал славы изменников. Откровенной ложью является утверждение, якобы в Германии было изнасиловано 2 миллиона женщин. Я прошел дорогами войны, все время находился плечом к плечу с рядовыми солдатами и видел все своими глазами. Наши воины относились к людям с уважением.
А в одном из румынских сел нам командиры сказали: «Будем здесь ночевать». Мы распределились по хатам. Село было бедное. Сели обедать, позвали и хозяйку. Она села с нами есть, но видим, что лицо перепуганное. Вскоре из-под кровати вылазит девочка лет 13-15, вся трусится, побледневшая. Переводчик, по фамилии Цуркан, спрашивает женщину: «В чем дело?» А она и говорит, мол, Антонеску, тогдашний правитель Румынии, который был на стороне Германии, обратился к народу и сказал: идут большевики, уничтожают все на своем пути. Люди они, дескать, страшные, у них у каждого во лбу один глаз. Мы настолько были ошарашены, что начали переспрашивать, действительно ли им такое говорили. Женщина подтвердила — да, им внушали именно такое, и поэтому многие жители поубегали, а нам убегать некуда, у нас ни подводы, ни машины, ни денег. Решили смерть принять на месте.
Мы ее успокоили, оставили запас еды, сказали добрые слова. Я показал свой партийный билет и говорю: видите, мы — коммунисты, но глаза у нас на месте и ничего плохого людям не делаем. И когда наше подразделение уходило из села, женщина вышла на дорогу и вручила нам десяток яиц. А где она их взяла, для меня и сейчас остается загадкой.
В Компартию же я вступил накануне битвы за Киев. Написал заявление, в котором указал — если погибну, считайте меня коммунистом. Тогда тоже существовал кандидатский стаж, но он был небольшим, по-моему, меньше трех месяцев.
Войну я закончил в 12 километрах от Праги, 12 или 13 мая. А потом через некоторое время вызвал меня командир и сказал, что посылают меня в Москву для участия в Параде Победы.

Про нее практически не было слышно. Но мы, солдаты действующей армии, видели результаты ее деяний, что хочу показать на примерах. Заходим в село, освободив его от немцев. На яблоне висит повешенный старик. Спрашиваем: “Кто повесил?” Жители отвечают: “Бандеровцы”. “За что?” Ответ: “Узнали, что сын служит в Красной Армии”.
Потом зашли в хутор. Бегает женщина, плачет, машет руками. Мы к ней: “В чем дело?” Женщина со слезами на глазах рассказывает, что бандеровцы выхватили из рук маленького ребенка и при ней бросили в колодец — за то, что разрешила находиться в доме красноармейцу, который сбежал с немецкого плена.
Я прошел вместе с товарищами всю Украину и нигде не видел и не слышал от жителей, чтобы они сказали, что бандеровцы сражались с немцами и освободили хоть какой-то населенный пункт. Никакого не было у них фронта, они, как шакалы, сидели в лесах, ночью выходили из них и охотились за советскими солдатами, уничтожали и гражданское население. Был и такой случай. Пошел солдат набрать воды в колодце и пропал. Начали искать, нашли в лесу повешенным. Вот такими были действия бандеровцев.

Это было окончание 1941-го года. Когда услышали о том, что немцев отброшено от столицы, у нас неизмеримо поднялся моральный дух. Все поняли, что врага можно бить и что мы его разобьем. Было очень большое воодушевление. Впереди, конечно, нас ожидало еще очень много сражений. Когда шла Сталинградская битва, мне пришлось находиться в госпитале после ранения. Все, кто был в палате, решили: давайте проситься на фронт. Правда, было два или три человека, которые имели очень серьезные ранения, их на фронт не могли отправить. Во время обхода говорим врачу: хотим, чтобы нас выписали и направили на фронт. И хотя полного выздоровления еще не было, все же убедили врача, он нас выписал. Вот такой тогда был патриотизм, люди хотели идти защищать Родину, хотя знали, что могут быть убитыми в любую секунду. Где-то в это же время наши войска разгромили немецкую армию Паулюса под Сталинградом, и дух советских воинов да и всех наших граждан возрос еще больше. Мы знали: рано или поздно, но победа будет за нами.
После госпиталя я вернулся в запасной полк, где был примерно неделю. С того времени с Николаем Почтаревым мы на фронте уже не виделись, так как попали в разные части. Я был в отдельном 492-м минометном полку резерва Главного командования. В запасном полку меня назначили руководителем группы по обучению минометчиков. А вскоре я стал командиром отделения. Потом мы освобождали Украину, все время держали направление на Киев, который вскоре освобождали.

С армии я вернулся «по ранению» в декабре 45-го. Поступил работать в отдел кадров локомотивного депо. И хочу сказать: сколько живу, у меня не было ни одного дня, чтобы не занимался общественной работой. Проработал я до 52-го года, а потом так заболел, что не знал, «выкарабкаюсь» или нет. В каких только больницах не лежал. Но все-таки выздоровел. Вернулся в депо, был бригадиром строительной бригады, потом — мастером. А в 1965 году избрали меня секретарем партийной организации, в депо это была освобожденная должность, так как насчитывалось в коллективе 250 коммунистов. Откровенно говоря, до меня приходило больше людей, чем до начальника депо, — со всякими вопросами и проблемами. Наша парторганизация считалась одной из лучших, часто именно в депо проводились партийные семинары. Нынешнего председателя горсовета Н.Е. Шерстюка и секретаря горсовета С.П. Ющенко принимать в партию выпало именно мне. Потом меня направили работать директором быткомбината. А после этого был председателем городского совета, руководителем МККО. В МККО работало тогда 100 человек. Мы строили дома для колхозников, сараи, гаражи и т.п.
Говоря о своей общественной работе, замечу, что лет 10 был я председателем товарищеского суда, 5 лет — членом бюро райкома партии, 20 лет — депутатом городского совета, где-то по два года депутатом райсовета и членом райисполкома.
Практически не было такого дня, чтоб я был абсолютно свободным. После МККО работал еще председателем комиссии по контролю за обслуживанием инвалидов и участников войны (в магазине «Ветеран»). Всю жизнь старался работать добросовестно, наверное, потому ко мне и тянулись люди.