Павел
Григорьевич
ПОДЕЛИТЬСЯ СТРАНИЦЕЙ
История солдата
В селе Тунгусска, что в Иркутской области, дома были крепкие, как характеры здешних людей. В одном таком доме, с резными наличниками, вырос Павел Григорьевич Спешилов. Старший из пятерых детей. В его обязанности с малых лет входило не просто помогать, а быть опорой: дрова наколоть, скотину накормить, младших — Валентина, Тамару, Нину и крошку-Галину — присмотреть. Он и был им вторым отцом, строгим, но справедливым. Улыбался редко, но когда брал на руки сестрёнку, углы его губ непроизвольно дрогали.
Война пришла в Тунгусску не грохотом, а тревожной тишиной после чтения похоронки на соседа. Павлу было двадцать. Провожали его всем селом. Мать, закусив губу, сунула в вещмешок краюху хлеба да горсть родной земли в узелке. Отец, добрый и молчаливый Григорий, обнял сына впервые за много лет, крепко, до хруста в костях. «Возвращайся, сынок», — только и сказал.
Война для сибиряка Спешилова оказалась не только свинцом и огнём, но и тоской по холодной чистоте родной тайги, по запаху свежеспиленной сосны. Он воевал так же, как жил — стойко, молчаливо, ответственно. Был не героем-одиночкой, а надёжным звеном в цепи товарищей. Командиры отмечали его упорство и невероятное трудолюбие: после марша, когда другие валились с ног, Павел мог чинить амуницию или копать окоп чуть глубже, чуть надёжнее. Строгость его была не для устрашения, а для порядка, который спасает жизни.
Под Астраханью, в знойном августе 42-го, его часть попала под шквальный миномётный огонь. Земля горела и стонала. В этом аду Павел тащил к санитарной палатке раненого связиста, когда оглушительный удар отшвырнул его в сторону. Острая боль в бедре и тёплая, липкая волна под гимнастёркой. Сознание не оставляло его. Он видел над собой не солнце, а лицо матери, потом — лицо младшей сестрёнки Галины. «Надо жить, — прошептал он сухими губами. — Надо возвращаться».
Госпиталь в Астрахани стал для него испытанием иного рода — испытанием терпением. Лекарств не хватало, боль была жгучей и постоянной. Но он, привыкший быть опорой, и здесь не сломился. Писал домом короткие письма: «Жив, здоров, лечусь. Не беспокойтесь».
Врачи долго боролись за его ногу, но ранение оказалось тяжелым. Комиссия была непреклонна: «К строевой не годен». Для солдата это был почти приговор. Но для Павла Спешилова, прочитавшего в бумаге слово «демобилизация», оно звучало как «дом».
Он вернулся в Тунгусску поздней осенью, опираясь на палку. Встречали его так же, как провожали, — всем селом. Младшие братья и сестры, повзрослевшие за два года, смотрели на него с благоговением.
Боевой путь
После войны
Возвращение Павла в Тунгусску было возвращением к корням, но не к прежней жизни. Война выжгла в нём что-то безвозвратное и закалила что-то главное. Он научился ценить тишину, ясность труда и ту простую, прочную нить, что связывает человека с домом и землёй.
Именно этой прочности искал его взгляд, когда он встретил Зинаиду Гавриловну Крупскую. Она была не из их села, приехала работать продавцом. В ней не было суетливости, а была спокойная, лучезарная твердость. Она видела в этом молчаливом, хромом солдате с суровым взглядом не увечье, а стойкость. Не строгость, а ответственность. В его немногословном «Зина, давай строить жизнь» она услышала самое надёжное предложение.
Они поженились без пышных гуляний. Их общий дом в Тунгусске стал крепостью, построенной на любви, труде и дисциплине. Павел Григорьевич, как опытный командир, понимал: чтобы большой отряд — семья — был крепким, нужен порядок и закон. Закон его был прост: честность, уважение к труду, забота о младших и беспрекословное уважение к слову старших.
Дети приходили один за другим: Валентина, Тамара, Екатерина, Владимир, Галина, Сергей, Любовь и, наконец, Пётр. Восемь душ, восемь характеров, восемь судеб, которым предстояло вырасти под неусыпным оком отца.
Строгость Павла Григорьевича была не для устрашения, а для порядка, который он считал основой безопасности и благополучия.
Он почти не рассказывал о войне. Только иногда, в особые вечера, мог коротко бросить: «Хлеб цените. Мы под Астраханью паёк на трое суток растягивали». Или, глядя, как сыновья спорят из-за игрушки: «Вы бы в окопе посидели, где у товарища последнюю щепотку махры делили». Этого хватало, чтобы дети понимали: их отцовская строгость — из другого мира, мира, где цена всему — жизнь.
Но в его строгости жила бездонная, молчаливая нежность. Он никогда не гладил по голове и редко хвалил словами.
Жили небогато, но не бедно. Дом, построенный и расширенный руками Павла, всегда был полон. Пахло хлебом, щами, стружкой и детством. По вечерам, когда все дела были переделаны, Зинаида читала детям книги, а Павел сидел в углу, строгал что-то или просто смотрел на них, на эту кипучую, шумную, счастливую жизнь, которую они с ней создали.
Павел Григорьевич Спешилов, солдат, прошедший через ад и не сломившийся, нашёл своё главное сражение и свою главную победу здесь, в сибирском селе. В тихом звоне топора в своей мастерской. В упругих колосьях на колхозном поле. В звонких голосах восьмерых детей, наполнявших его дом. Его строгость была фундаментом. Его молчаливая любовь — стенами. А его жизнь, длиною в мирные десятилетия, — самым большим и душевным подвигом, тихим эхом великой Победы, которое звучало в смехе его внуков, которых у него, счастливца, будет больше двадцати.
Если Павел Григорьевич был стержнем, стальным каркасом их большого дома, то Зинаида Гавриловна была его теплом, светом и уютом. Её спокойствие было не вялым, а деятельным — как ровное, уверенное пламя в хорошей печи, которое и накормит, и обогреет, и душу согреет.
До замужества Зина, как её все звали, работала продавцом в сельпо. Эта работа отточила в ней врождённые качества: терпение, умение ладить с людьми, находить нужные слова и, что немаловажно для будущей матери восьмерых детей, — навык точного расчета и экономного хозяйствования. Она знала цену каждой копейке и умела из малого создать достаток.
Выбрав путь домохозяйки, она не сделалась «просто мамой». Она стала стратегом, министром финансов, дипломатом и главным инженером по быту большой семьи. Её день начинался раньше всех и заканчивался позже. Под её управлением дом превращался в идеально отлаженный механизм, работающий, однако, не на холоде шестерёнок, а на тепле её рук.
Её спокойствие было щитом для детей от суровости отца. Павел Григорьевич мог рявкнуть, вынести короткий, как выстрел, приговор: «Не бегай!» или «Переделай!». А Зинаида Гавриловна, уже обнимая обиженного, тихо объясняла: «Отец устал, нога болит. Он хочет, чтобы ты был аккуратным, как он». Она была переводчиком с языка строгой отцовской любви на язык детского понимания. Её мягкость не отменяла отцовских правил, но делала их понятными и человечными.
Руки её никогда не знали праздности. Они месили тесто на громадные караваи хлеба, которые таяли на столе за ужином; шили и перешивали платья из старого в новое (от старшей Валентины — младшей Любе); лепили пельмени целыми батареями; вытирали слёзы и поправляли вихры на макушках. От этих рук — не крупных, но сильных, с коротко подстриженными ногтями — всегда пахло то мылом, то тестом, то свежесорванным укропом.
В её присутствии сам воздух в доме становился другим: насыщенным запахом щей, свежего белья и ласкового спокойствия. Она умела слушать — и мужа, замолкавшего, глядя в печку, и детей, наперебой рассказывающих свои новости. Её ответом часто была не длинная речь, а лёгкое прикосновение, понимающий взгляд или вовремя поданная чашка чая.
Она была тихим солнцем, вокруг которого вращалась вся вселенная семьи Спешиловых. Не выходя на первые роли, не требуя признания, она своей каждодневной, бесконечно повторяющейся работой творила главное — Дом. Дом, где из строгости отца и спокойной ласки матери рождалась та самая, настоящая, живая и душевная жизнь. В её улыбке, сдержанной, но лучистой, как сибирское утро, каждый из девяти её «взрослых детей» (восемь ребятишек и один суровый солдат) находил безусловное прибежище и тихую, несокрушимую любовь.