Вознесенский Сергей Владимирович
Вознесенский
Сергей
Владимирович
лейтенант

История солдата

Дед успел оставить воспоминания. Привожу их с некоторыми сокращениями. Курсив  - мой, объяснения для детей, которые, хотелось бы верить, когда-нибудь прочтут...

Дед - коренной петербуржец. Родился 10.01.1908 г в семье священнослужителя. До войны стал топографом, был начальником топографических отрядов. На войне -  военным топографом. ИОВ, он прожил довольно долго и умер 5.11.1989 г. Есть его подробные воспоминания и о довоенном периоде жизни, и о послевоенном, но для вашего сайта, как я поняла, интересны только эти. Некоторые пояснения. Галюшка - это моя бабушка, жена деда; Ольга Андреевна - его теща, Ада - дочь, моя мама. Меня зовут Ольга Крупенчук, и мне он заменил отца. Итак, вот его история.

clip_image002.jpgПримерно в декабре 1940 года повесткой вызвали в РВК (райвоенкомат), где после беседы аттестовали на средний комсостав. Звание должны были присвоить в части. Тогда же получил и мобпредписание – в день мобилизации явиться  в РВК за направлением в часть. А если  в командировке, то, предъявив командиру станции мобпредписание, буду направлен в Ленинград.

В мае 1941 мы с Галюшкой поехали снимать дачу в районе Вороньей горы. Договорились с хозяевами, что приедем в конце июня.

clip_image004.jpgБудучи в Ленинграде, 22 июня узнали, что мирная жизнь кончилась. 23, согласно предписанию, прибыл в Октябрьский РВК, где получил назначение в 3 ВТО (Военно-топографический отряд), потом реорганизованный в 8-ой. Нас обмундировали, выдали по нагану с патронами, противогазу и полевой сумке. Занимались мы пересоставлением финских топографических карт. Меняли на наш сфероид, сечение, транскрипцию и километровую сетку. Работали по 30-36 часов, потом 5-6 часов сна и опять. В первых числах июля наш отряд переехал в помещение школы. Там мы приняли военную присягу.

Сразу после переезда изменился и характер работы.  Т.к. на гражданке я имел дело с аэрофотоснимками, работая в СЗ аэрогеодезическом предприятии, где с ними хорошо познакомился, то и здесь занялся дешифровкой аэрофотоснимков.

С удовольствием обнаруживая на них  аэродромы, скопление живой силы и техники противника и пр.

На каждый отдешифрированный аэродром составлялось две кальки – одна тактического дешифрирования, другая  – топографического. Потом наносил границы снимков на карту м 1:100 000 (в 1 см 1км) и срочно ехал на эмке (ГАЗ «Молотовец-1» («Эмка») - довоенный советский автомобиль.) в топографический отдел штаба фронта, где получал визу полковника Мондруса, оттуда – на Петроградскую сторону в 24-ю литографию ОГИЗа (Объединение государственных книжно-журнальных издательств при Наркомпросе РСФСР). Сдавал заказ на тиражирование карт с моими добавлениями, возвращался в часть, докладывал о проделанной работе начштаба нашего отряда.

Утром рано, опять на эмке в литографию, забирал свой заказ и опять к полковнику Мондрусу. Сданный тираж тут же отправляли в бомбардировочную авиацию, где, получив свежие карты, летчики вылетали бомбить отдешифрированные объекты. Таким образом, через два дня после разведки, аэродром  с самолетами, личным составом и горючим, переставал существовать.

 После такой гонки начштаба отпускал меня на сутки домой.

Но наша деятельность не ограничивалась только камералкой.

Вдруг - по тревоге - подъем. Отделение наше построено – человек восемь командиров, и объявляют – сейчас поедете на выполнение задания. И все. Взяли инструменты, противогазы, каждому командиру по четыре красноармейца (на четверых одна винтовка) и повезли через Поклонную гору, Осиновую рощу на Черную речку. Там в подземелье находился штаб 23 УРа (Укрепрайона).

clip_image002.jpgМашина остановилась у шлагбаума и нас, командиров, начштаба повел в штаб УРа для получения задания. Повезли нас в населенный пункт между Васкелово и Ладожским озером в район дер. Никуляс. (Бывшее имение графа Остермана- Толстого)

На другой день получили карты м 1:10 000 (в 1см 100м) и задание – на этом участке в глубине фронта нанести на карты оборонную обстановку  - доты, дзоты, завалы, МЗП, волчьи ямы, эскарпы, контрэскарпы и пр.Ходили по лесным дорогам. Вперед посылал одного красноармейца без оружия - до поворота. Мы его страховали  - и так все время. Доходили до своего участка и там начинали все это наносить на карту.

Около станции Васкелово есть железнодорожный  мост. Там метрах в трехстах влево был артиллерийский ДОТ, на который я составлял стрелковую документацию. В секторе его обстрела был и этот мост.

Однажды, вернувшись  в расположение нашей части в районе деревни Никуляс, после ужина, выйдя покурить, мы увидели, как из расположенной неподалеку бани вывели красноармейца без знаков различия, ремня и оружия, и конвой его куда-то повел.  Утром сказали, что это - старшина, который был первым номером пулеметного расчета. Старшина убежал с позиции в тыл и сказал, что второй погиб, пулемет исковеркан, а он чудом спасся. Второй очнулся, дополз до своих, и там картина прояснилась. До суда старшину содержали в бане, а на суде приговорили к расстрелу. Приговор утром привели в исполнение.

Мы часто видели в кино, как наши разведчики берут языка. Честь и слава нашим разведчикам (кстати, шурин – Иван Николаевич Андрианов – неоднократно ходил в разведку и брал языка. В одной из таких операций он был тяжело ранен, потерял ногу). Но ведь и противник ходил за языком. Такой эпизод я видел только в одной картине «Корпус генерала  Шаповалова». Как наш лейтенант, молодой парень, скучавший в должности коменданта железнодорожной станции, рвался на фронт и попал. Получил задание доставить документы в штаб. Ехал по дороге с мотоциклистом, и их увидели фашисты. Мотоциклиста убили сразу, а лейтенанта взяли в плен. Потом он был застрелен. Так вот о такой реальной и нередкой ситуации снята только одна картина.

Мы впятером ходили вдоль линии фронта, наносили на карту оборонную обстановку и не всегда могли заметить охотников на нас – вражескую разведку. А для них карты, лежавшие в моей полевой сумке, были лакомым куском. Во время выполнения задания нам приходилось работать в 100-200 метрах друг от друга. Будучи минимально вооружены, при боевой ситуации мы могли сделать один – максимум два выстрела, которые положения не поправили бы. В результате – или пули или плен. Но все для нас кончилось благополучно.

Выполнив задание, мы усталые возвращались в расположение части, варили себе еду, отдыхали.

clip_image002.jpg В очередной раз, вернувшись вечером с задания, увидели, что машина ждет нашу группу. Выехали на Приозерское шоссе, там через Елизаветинку – на Выборгское. Подъезжаем к перекрестку, а на нем разбитая полуторка. Оказалось – финская разведка из миномета обстреляла – всего в 4 км от штаба УРа. А мы в тот день работали километров на тридцать ближе к переднему краю.

По возвращении в город, дней десять камералки – дешифрирование фотоснимков, только теперь вражеские аэродромы были гораздо ближе к Ленинграду.

 Приходилось обслуживать дзоты, расположенные на северной окраине Ленинграда. Один из них располагался на Приморском шоссе за Серафимовским кладбищем – здесь недалеко был военный аэродром. Другой – на пр. К.Маркса (бывш. и нынешний Бол. Сампсоньевский) рядом с последним, 99 домом (территория Лесотехнической академии). Дзот был артиллерийский, с сорокапяткой для обстрела танков на спуске с горы.

45-мм противотанковая пушка образца 1937 года (сорокапятка) - советское полуавтоматическое противотанковое орудие калибра 45 мм. Оно использовалось на первом этапе Великой Отечественной войны, но в связи с недостаточной бронепробиваемостью было заменено в 1942 году на более мощную пушку.

Был дзот и на Поклонной горе слева на выезде из города. Еще один – на северной окраине парка Сосновка на углу нынешних проспектов Северного и Культуры - обеспечивал обстрел шоссе Ленинград-Бугры. Тогда здесь проходило шоссе через Бугры на Карельский перешеек. Там же отрыта и землянка для команды. В Сосновке до сих пор сохранились остатки того дзота и землянки.

Все эти дзоты стояли на танкоопасных направлениях.

Местность между Сосновкой и железной дорогой была тогда болотистая, заросшая кустарником и редкими чахлыми деревцами.

Вечером, выполнив задание, усталые, возвращались мы пешком к трамвайной остановке на углу 1 Муринского и Лесного (ок.7 км). Трамваи ходили редко, но все-таки ходили. Пришли на остановку, бойцы сложили груз на землю, все закурили. Народу стояло кроме нас человек двадцать. Все штатские, в основном женщины. Немного погодя подходит к нам одна из них, смотрит с доброй улыбкой и говорит: «Милые вы наши, хорошие, мы очень любим вас. Но лучше, если б вы были подальше». С нею нельзя было не согласиться.В один прекрасный день опять «По машинам!» - и поехали с Петроградской стороны на  Московский, а там – на Среднюю Рогатку.

            Пасмурно, стало темнеть, дорога просматривалась плохо. В кабине рядом с водителем сидел политрук, а я с бойцами в кузове. Напротив Дома культуры им. Коняшина машина в темноте на что-то налетела, ее встряхнуло, подбросило, и из кузова вылетели два бойца. Я застучал по кабине, машина остановилась. Подходим   к потерпевшим. Один встал сразу и сказал, что все у него в порядке, а второй лежал и стонал. Рядом с Домом культуры – больница. Политрук вызвал оттуда санитаров с носилками и бойца отправили на попечение медицины. Мы стали осматривать место происшествия. Поперек дороги была вырыта канава метра два длиной и полметра шириной – наверно, для ремонта коммуникаций. Шофер ничего не заметил: действовало затемнение.

На место сбора у Средней Рогатки наша машина прибыла последней. Доложились, дальше едем вместе.Ночь, прожекторы шарят по небу, выискивая самолеты противника. Находят – берут в перекрест, и открывают огонь зенитки. Иногда сбивают, и самолет ракетой падает в наше расположение.

Так мы добрались до Красногвардейска 18 августа 1941 года.

С 1922 по 1929 год Гатчина называлась Троцком, с 1929 по 1942 – Красногвардейском.

Обосновались на его западной окраине в парке Дворца у ворот на Балтийскую линию железной дороги. Здесь держал оборону 276 ПАБ (Пулеметно-артиллерийский  батальон). Оборона эта состояла из дзотов, расположенных на западной окраине города, амбразурами в сторону Елизаветино. Дзоты только что отстроили, и нам нужно было составить на них стрелковую документацию.

clip_image002.jpgНа следующее утро, получив сухой паек и документы, мы отправились в сторону нашей передовой линии на выполнение задания.

Один раз, увлекшись, я поставил треногу с кипрегелем перед дзотом для точной ориентировки и приступил к наблюдениям.Вдруг прибегает красноармеец и торопливо говорит, что лейтенант просит переставиться куда-нибудь в другое место, чтобы не демаскировать их. Это было абсолютно верно, и я, шлепнув себя по баш… по лбу, срочно переменил позицию.

Так мы и работали каждый день, возвращаясь в лагерь раз в два-три дня, чтобы не тратить время и силы на дорогу туда и обратно.

При ночевках я назначал часовых, в обязанности которых входило не спать, караулить, а при подозрении на тревогу, всех тихо разбудить. Каждый дежурил по два часа. Дежурному я отдавал свои часы,  он – следующему, а сам заступал последним в 5 утра.

Выполнив задание, мы возвращались в расположение нашего лагеря, сдавали документы, получали следующие и на другой день – опять то же самое.

Из леса, откуда ожидался противник, вот уже несколько суток подряд, по одному, по двое, небольшими группами, с оружием и без выходили красноармейцы. Некоторые в бинтах. Все – голодные, усталые и злые. Это были остатки 8-й армии, отступавшей прямо через леса пешком из-под Таллина. Выйдя на насыпь, они отдыхали на рельсах и поворачивали по шпалам на Ленинград.Из-за станции на высоте около полутора километров показался наш тупорылый истребок И-16. Ишаками их называли. Навстречу ему, злорадно воя, неслись штук шесть мессеров. Над нами завязался воздушный бой. Собственно, бой даже не успел начаться. Со второй очереди ведущего мессера наш ишачок вспыхнул, как пакля и косо пошел вниз. Белая медуза парашюта, медленно раскачиваясь, бережно опускала неизвестного нам летчика на родную землю. Мессера, сделав круг, перестроились в колонну и, пикируя, методично, как на учениях, короткими очередями безнаказанно расстреливали его и, проводив до земли, ушли в сторону Елизаветино. Одновременно мы услышали одиночные винтовочные выстрелы по парашютисту с земли.            Как потом оказалось, безграмотные в военном отношении люди, приняв его за вражеского летчика, открыли огонь по своему.  У бедняги из девяти  пуль только три оказались немецкими. Если бы кто-либо из людей покоренных Гитлером стран Европы стоял бы тогда со мной рядом, то, наблюдая такие картины, наверняка сказал бы: «Ну и ну! У вас дела еще хуже, чем у нас». Но у них « в Европах» была хоть и хорошо организованная, но капитуляция, а у нас, хоть  вначале и плохо организованная, но оборона, а потом упорное сопротивление.

После очередного возвращения нас построили утром часов в девять в парке. Мы стояли, не понимая в чем дело. Высоко над нашими головами, лениво шелестя,  шли снаряды. Это немец бил по вокзалу Варшавской дороги в Гатчине. Там – пожар, дым шел на Россию.

Подошел наш капитан Иванов и, откашлявшись, произнес: «Вот что, воинство! Штаб 276 артпульбата удрал. Мы остались без заказчика. Получили приказ на отход. Но на задании сейчас находятся две группы – 10 человек. Их надо дождаться. Для этого останется…». Тут он повел по шеренге глазами и, остановившись взглядом на мне, сказал: «Вы, тов. Вознесенский!». Потом добавил: «Вопросы есть?» «Разрешите, - обратился я. – Сколько времени надо ждать обе команды, и нельзя ли оставить хоть одну винтовку?» «Ждать до 18 часов, а винтовку – это пожалуйста».

После этого они погрузились на машины и уехали, а я со своими четырьмя бойцами остался. Перед отъездом он сказал, что когда мы все будем отходить, то перед выходом из Красногвардейска у развилки нас будет ждать боец, который сообщит нам дальнейший маршрут.

 Парк с запада был огорожен кирпичной стеной. Мы расположились у ворот этой стены. Шоссе вело на запад и просматривалось метров на двести. Справа от ворот, внутри парка стояло кирпичное  одноэтажное здание типа караулки. Своим сказал, чтобы не расходились, а сам пошел посмотреть, что там. Подошел к дверям, вижу – сидят сержант и девушка в военной форме. Я вошел, поздоровался,  осмотрелся. Все помещение оказалось забито буханками хлеба. Я спросил, не дадут ли нам 2-3 буханки. «Да хоть все»,  - ответили они. Я взял три и вернулся к своим. Положили в вещмешки. Вышел на железнодорожные пути. По ним все шли солдаты 8-й армии. Грустная картина.

Подходит один из моих  бойцов и просит, чтобы я отпустил его с товарищем, т.к. неподалеку громят продуктовый склад аэродрома, чтобы не достался фрицам. Самолетов наших там нет, личный состав аэродрома его покинул. Я разрешил и сказал, что хлеб у нас есть и чтобы брали масло, сахар и табак. Через два часа они вернулись, принесли все заказанное. Было около полудня. Через два часа вернулась первая группа.  Ввел их в курс дела и добавил – пока отдыхать. Они перекусили и расположились на отдых. В 17 ч. вернулась и вторая группа.

Ожидая обе группы я, конечно, продумывал, как нам гостеприимнее встретить неприятельские танки. Прикидывал, как и чем мы сможем их остановить, имея две винтовки и наган. Концы с концами не сходились. По инструкции танк можно остановить, замазав смотровые щели грязью. Но лето сухое – грязи нет. Бутылок с горючей смесью, гранат – тоже нет.

Дав отдышаться второй группе, мы распределили груз, и пошли прямиком на северную окраину. Дома, в большинстве, уже стояли пустые, двери в них были открыты - жители ушли в Ленинград. Разбрелись куры. Собаки недоумевали, в чем дело.Так мы добрались  до развилки, где нам навстречу встал красноармеец. Убедившись, что мы – именно те, кого он ждет, подал знак - и подошла полуторка. Мы погрузились и поехали в сторону Ленинграда. В первой же деревушке, кажется, Кокколово,  увидели наших. Вышли из машины, я доложил о выполнении. Нам приказали следовать машиной до Пулкова и вернуть ее обратно. По дороге шло много штатских беженцев, груженых подвод, остатков 8-й армии. Продвигались мы очень медленно. Я сидел в кузове. Следя за воздухом,  увидел два юнкерса, которые летели со стороны Луги прямо над проходившей справа от нас линией Варшавской железной дороги на высоте чуть выше леса. Потом они повернули на нас, выстроились друг за другом и открыли пулеметный огонь по шоссе. Стали падать раненые и убитые. Загорелась впереди идущая машина. Как только они повернули на нас, я скомандовал: «Воздух!»  Машина остановилась, и мы с нее попрыгали. Я схватил у бойца винтовку, зарядил ее зажигательными и бронебойными, выбрал место у моста через ручей, протекавший в десяти метрах от нашей машины и стал ждать второго захода фрицев. Но они улетели и не вернулись.Мы и поехали дальше. Добравшись до Пулкова, выгрузились и отправили машину обратно.

Пулково я с детства хорошо знал. Тут жила сестра моей бабушки (просвирня в церкви). Я часто ездил к ней на каникулы, да и просто другой раз на выходной.

 Приказав своим не расходиться, стал осматриваться. К нам подходили местные жители, в основном молодежь. Спрашивали, как дела на фронте, наш ли еще Красногвардейск. Отвечали, что пока наш, а в остальном приходилось отделываться общими фразами, чтобы не сеять панику. Но, добавляли, что война есть война и все может быть. По шоссе из Ленинграда в сторону фронта все время шли машины, в которых сидели мужчины в штатском, вооруженные винтовками. Это забрасывались за линию фронта партизаны.

 Наконец, к вечеру и за нами пришла машина. Мы отправились из Пулкова на Петроградскую.

 Опять мы в Ленинграде, опять в своей части. За хорошие результаты по службе иногда в порядке поощрения отпускали домой на 12 часов или даже на сутки. Дважды объявляли благодарность перед строем.

11.07.72 в «Ленинградской правде»  напечатали статью       Б.Чернякова «Такая была у них служба». Эпиграф взят у        Н.Тихонова: «Люди, работающие над этими снимками, не только составляют карты. Есть и такие, которые разведывают карты вражеских укреплений, тайны вражеского тыла. Это увлекательнейшее и трудное дело. Это духи, которые колдуют над снимками.  Ошеломленный враг не понимает, почему хорошо замаскированные его объекты громит наша артиллерия, бьют наши летчики, словно ясновидящие».

 Наш 8 ВТО Ленфронта как раз и занимался этими делами. Работать было интересно тем, что надо безошибочно распутать вражескую маскировку, правильно определить правильность или ложность объекта. И мы испытывали полное удовлетворение своей службой, когда объект, например, аэродром, уничтожался. А ведь на каждом аэродроме, кроме десятков самолетов, были и склады горючего и боеприпасов, и блиндажи личного состава и обслуги, и различная техника. Все эти детали мы на снимках нумеровали, и каждое отделение авиации долбило заданный ему номер.

2 октября 1941 года несколько человек нашего отделения, в том числе и я, получили задание: нанести на карту м 1: 10 000 (в 1 см 100м) нашу оборону на участке между ст. Предпортовой и Урицком и визуально – позицию противникаВместе с другими топографами, получившими аналогичные задания, нас на полуторке с командиром отделения капитаном Ивановым доставили к Средней Рогатке (ныне пл. Победы) часов в 10 утра. Капитан пообещал вечером вернуться за нами сюда же. Мы разошлись по своим участкам. Мой был ближе к Лигову. Мы со связным – мужиком лет сорока – перешли насыпь Варшавской железной дороги  у ст. Предпортовая,  и тут я встретил бывшую сослуживицу по институту. Она трудилась на оборонных работах вместе с моей женой. Встрече мы оба удивились. Я спросил про  Галюшку, она рассказала, что там они роют окопы. Это «там» оказалось довольно далеко от нас. Я пожалел, что не по пути, и мы со связным пошли дальше.

Километра через два началась линия наших окопов. В промежутках между окопами стоял сержант на посту. Нас он приветствовал по-ефрейторски.

Приветствие по-ефрейторски ("на караул по-ефрейторски") - элемент ритуального поведения в армии. Приветствие - ружье отставляется от правой ноги на вытянутую руку.

Вот мы и за пределами нашей обороны. Вышли за противотанковый ров, повернули по тропинке, идущей в нужном мне направлении, и прошли еще с километр. Противник был где-то слева, но недалеко от нас. Вдоль нашего фронта километровой полосой тянулся кустарник. Идя по тропинке, я посматривал на карту, чтобы не проскочить свой участок.

 В это время передо мной свистнула пуля. Подумал, что шальная и пошел дальше. Артиллерийский огонь бил с обеих сторон. Прошел еще шагов двадцать – вторая свистит. «Значит,  по мне», - подумал я. Невдалеке параллельно с тропинкой тянулся наш противотанковый ров. Сообразив, что по нему идти будет безопаснее, я свернул вправо.   Не успел сделать и трех шагов, как раздался взрыв. Меня подбросило метра на два и приложило грудью о землю. Когда меня вертануло в воздухе, заметил, как во все лопатки удирал по тропинке мой связной. Стал соображать, что же произошло. Это не снаряд, не пуля, не минометная мина.

Сознания не терял – значит, колупнуло меня легко. Надо выяснить, куда именно я ранен. Повернулся с груди на левый бок, откинул полу шинели. Посмотрел, пошевелил правой ногой – все, вроде, цело. Лег на спину, смотрю – левая пола шинели оторвана, поднял левую ногу и увидел, что половины стопы нет. Боли никакой. Выразил в пространство свой гневный протест и стал думать, что же предпринять. Подумал – если ползти в противотанковый ров, обязательно измажу нечаянно рану об землю – значит, возможен столбняк или заражение крови. Если идти в рост – по мне уже стреляли и могут добить. Полежал минуты три, чтобы стрелок подумал, что я «готов» и стал искать другую цель. Потом встал все-таки и пошел в ров – подумал: «Там я полежу, и найдут наши».

Подойдя ко рву, ослабел. Сил спуститься уже не было – просто съехал и лег. Подумал: «А вдруг фриц полезет за мной?» Пока еще оставались какие-то силенки, вынул наган, положил его на грудь и взвел курок. Стал спокойно ждать.

Спустя 19 лет к нам в Гидропроект поступил новый топограф. Оказалось, он тоже служил в 8 ВТО и на следующий день, т.е. 3 октября 41г. выполнял мое задание. Он рассказал, что я подорвался на противотанковой мине. И что мины эти лежали через полметра друг от друга. Воображаю, что было бы со мной, если б я пополз.

 Полежав, я уже не был уверен, что хватит сил нажать на спусковой крючок. Немного погодя вдруг слышу: «Товарищ командир, что мне с Вами делать?» «Живо за санитарами», ответил я и добавил формулу, обеспечивающую срочность выполнения команды. Он сбегал и привел двух санитаров с носилками. Меня положили и понесли. Сперва, как положено, отцепили наган и взяли себе. Отнесли за линию окопов, погрузили на подводу – и на Среднюю Рогатку. Там был полевой госпиталь. Разрезали левый сапог, сняли, ввели противостолбнячную сыворотку, перевязали, погрузили в полуторку и отправили в медсанбат. Ехал, смотрел: Обводный, Лермонтовский, 8-я Красноармейская, 16. Заехали в садик, за ним – здание школы. Внесли туда. Врач посмотрел ногу, подумал и предложил на выбор два варианта – или сделать пластическую операцию на стопе, чтобы ее остатки могли служить и впредь, или ампутировать две трети голени. В первом варианте он не ручается за успех, т.к. возможно заражение крови и тогда реампутация, включая бедро, неизбежна. Во втором варианте он ручается, что никаких реампутаций не будет.       Я выбрал второй вариант, что он и одобрил.

Сестры подготовили все к операции. Попросил делать под местным наркозом, врач согласился. Сделали укол, сестренки встали по обе стороны и держали руки. Врач взял свой инструмент, а я попросил разрешения закурить. Он разрешил. Сестры дали мне беломорину, чиркнули спичкой, и я со спокойной совестью закурил. Врач делал свое дело – резал, пилил, зашивал. Потом спросил, как себя чувствую и пошел отмывать руки, но я попросил посмотреть и правое бедро. Под ним стал чувствовать, что белье прилипает к ноге.  Врач вернулся, сестра подняла мне правое колено. Он посмотрел, и лицо его вытянулось. «Что там такое?» - спросил я. «Слепое ранение». Он  опять скомандовал «ланцет, пинцет», сделал еще укол и стал резать. Долго чистил, вырезал. Я спросил: «Кость не затронута?» «Нет, все в порядке». Рана в бедре оказалась 60 кв см. В ней были части левого сапога и кости левой стопы. Когда все закончилось, я попросил показать, что они отпилили. Сестра подняла измазанную кровью стопу. Посмотрел и попросил опять закурить.

До конца семидесятых из его правой ноги иногда выходили осколки.

Меня перенесли в палату. Еще я попросил врача вызвать сюда мою жену, благо наша квартира находилась неподалеку. Вечером лежал в палате и ждал – может, придет Галюшка. Сестрички заходили ко мне, утешали: «Вы еще как танцевать будете». И я потом действительно танцевал. Но скорее кое-как, а не «еще как». А вот в смысле верховой езды, автомашины, охоты, рыбалки, грибов и т.д. от меня ничего никуда не ушло!

Вечером услышал голос жены, крикнул ей, но мой голос прозвучал не громче шелеста переворачиваемой странички. И вот она вошла ко мне. Я рассказал ей, как все получилось, а она мне -  что видела, как везли раненого, а они копали окопы неподалеку, что спросила, кого везут, а ей сказали «командира ранили». Сегодня днем на звонок открыла дверь – входит сержант, спрашивает Вознесенскую и говорит, что муж тяжело ранен, и что к нему можно сейчас зайти. Поговорили мы, и Галюшка ушла. Вечером меня отправили в сортировочный госпиталь на Обводном. Это здание бывшей Духовной семинарии, где учился лет сорок назад мой отец.

 Раненых – навалом. Меня поместили в переполненном коридоре. Все мы на носилках. На другой день, 4 октября,  санитары вынесли меня и еще несколько человек тяжелых на улицу, где уже ждал нас обычный рейсовый ленинградский автобус. Погрузили и повезли. На ухабах раны очень и очень болезненно отзывались, что непроизвольно заставляло раненых произносить комбинации слов, значительно облегчающих боль.

Нас доставили в ЭГ (эвакогоспиталь) 1012 на Васильевском острове в здании исторического и географического факультетов университета. А рядом находился ЭГ 1010, бывшая клиника Отта,  где я родился тридцать три года тому назад. 

Сперва все было нормально. Но потом усилились бомбежки, обстрелы и наступила зима. Блокадный Ленинград. Блокадный госпиталь. Стекол нет. Окна заделаны синей бумагой. В палатах самодельные печурки. Рукава водосточных труб раненые приспособили для вывода дыма через окно. Ни электричество, ни водопровод не действуют. Воду для кухни сестрички носят из Невы. Бомбежки, обстрелы, холод.  И очень плохо насчет поесть.

clip_image002.jpgОтношение всего персонала госпиталя к нам  - самое теплое и сердечное участие. 

clip_image002.jpgПервый месяц я был лежачим. Не мог не то что на костылях ходить, но даже держать ложку. Почти месяц меня кормили с ложки, поддерживая голову то сестрички, то общественницы, то жена. Ежедневно нам выдавали пачку Беломора. Галюшка сказала, что семьи комсостава скоро эвакуируют на Большую Землю. Тогда я стал еще больше экономить папиросы, чтобы дать их ей, т.к. предполагал, что они будут полезны в тылу для всяких обменов. Так и получилось.  Последний раз она пришла числа 12 декабря (1941). И сказала, что 14-го их эвакуируют. Спросила: «А куда нам ехать?»  Я учел возможность активизации в войне и Японии, нашел мысленно на карте среднюю точку между возможными театрами войны и сказал: «Поезжайте на Алтай».

Потом она рассказывала, что 14 декабря их погрузили в крытые автомашины и по Дороге Жизни эвакуировали. Уехали жена, Ольга Андреевна и дочка Ада 8 лет. В конце концов прибыли они в Бийск, а оттуда в райцентр Воеводское, где и обосновались. Но все это я узнал гораздо позже.

Бомбежки и обстрелы были ежедневными. Первое время при объявлении воздушной тревоги 5 ходячих из 7 человек нашей палаты уходили в бомбоубежище, а мы с одним загипсованным оставались. Лежали в пустой холодной притихшей палате, слушали как над нами воют моторы с двойным зажиганием, как пыкают наши зенитки, как падают и рвутся бомбы. К празднику 7 ноября 41г. Я уже вставал на костыли, понемногу осваивал коридор и его окрестности.

С января стал спускаться в бомбоубежище во время воздушных тревог. Там профессор Евгеньев-Максимов рассказывал нам о Некрасове, или просто говорил по душам. По радио часто слушали Марию Григорьевну Петрову. 

Один раз, путешествуя по коридору, я увидел человека, рисовавшего что-то за столиком. Подошел, разговорились. Это оказался художник Сулимо-Самуйло Всеволод Ангелович, работавший по хозяйству в госпитале. Потом мы часто с ним виделись в госпитале и обменялись адресами. Он жил на ул. Ракова, 4. После войны, работая в Эрмитаже над картой Советского Союза, я иногда приходил к нему за советом. А потом мы вместе работали в Комбинате Графических Искусств, он – в худсовете, а я – художником-графиком, зам нач. цеха.

До середины декабря мне почти ежедневно из нашего топотряда с сержантом присылали бутылку пива, которую мы в компании и распивали.

Я все время хотел связаться со своей частью. Когда сержант приходил в последний раз, то сказал, что часть переехала .4 февраля снова взял увольнительную и пошел на костылях  искать свой отряд. Разыскал, поговорил с начальством, но без протеза они отказались меня брать. Узнал, что бывший начальник отряда Барсуков В.В. смещен,  на его место назначен Евгений Платонович Зданчук. Получил справку, что числюсь в списках отряда.

Весь путь туда и обратно составил километров пятнадцать. И это на костылях. По дороге обратно зашел в Нефтяной институт, откуда ушел в армию. Поговорил с новым директором – бывшим начальником отдела и вернулся в госпиталь. Устал очень.

 Пришел, а начальник нашего отделения, капитан Иванова накинулась на меня, как ястреб на воробушка: «Где вы пропадали, Вознесенский? Я вас назначила на эвакуацию!»  Показал ей увольнительную. «Подите, получите обмундирование, аттестаты, переоденьтесь и ждите автобуса». Получил все б/у, переоделся, взял аттестаты. Вечером спустились в вестибюль, выходящий на Менделеевскую.Позже, в полной темноте, погрузились в автобусы. Привезли на Московский вокзал в конец Полтавской улицы, где на запасных путях ст. Товарной нас ждал военно-санитарный поезд (ВСП). Заняли места в вагонах. Непривычно светло и тепло, непривычно видеть людей нормальной упитанности – обслуживающего ВСП персонала, очень сердечно нас встретивших. Мы совсем отвыкли от такой роскошной обстановки. Даже не отвыкли, а напрочь забыли про возможность ее существования в этом мире. Примерно через час накормили первый раз за много времени горячим, сытным и отменно вкусным обедом.

Ночью поезд тронулся. Сперва по направлению к Фарфоровскому посту, затем остановился и пошел обратно. Окна плотно зашторены, ориентироваться трудно. Потом, чувствую, колеса с приятным стуком пошли по фермам длинного моста. Ага! Это Нева – значит, мы двигаемся к Ладоге. Вот  мост кончился, и колеса все быстрее и быстрее стали считать стыки рельс. В Мельничном ручье поезд остановился.      Я вышел на перрон, минут пять походил, визжа костылями на морозе, но замерз в шинельке и опять забрался в теплый уютный вагон.

Только под утро прибыли на Ладогу. Развели нас по палаткам, накормили завтраком и приказали не расходиться. Да и куда пойдешь-то? В каждой руке по костылю, а с тропинки свернешь – снег выше пояса. Только после полудня нас погрузили на полуторки по десять человек. Накрыли всю десятку одним большим брезентовым покрывалом и помчали по льду Ладоги в морозную мглу на спасительный восток. А позади остались мой отряд, мой госпиталь, мой Ленинград.

 Но вот приближается долгожданная Большая земля. Наконец, рыча первой передачей, вползли на крутой берег Кобоны и повернули на Войбокало. Дорогу жизни проскочили вполне благополучно, без бомбежек и обстрела. А машин было много.В Войбокало – целый палаточный городок. Палатки большие - на 80 человек, с окнами, стены двойные, тамбур. Две печки в обоих концах топятся без перерыва. Очень хорошо. Для нас блокада кончилась. С грустью подумал об оставшихся там. Но чем я мог им помочь? В моем состоянии – только своим отсутствием.

Приятно было видеть, как из железнодорожных составов выгружались и складывались в штабеля ящики с продуктами и папиросами, мешки круп, туши мяса, боеприпасы и прочие полезные тяжести. Всем этим грузились машины, привезшие нас, и без задержки шли обратно через Ладогу в Ленинград.

 А немец был в Назии  - это километров двенадцать от Войбокало.

Трое суток пробыли в Войбокало. На четвертые выдали нам сухой паек и посадили на так называемую «летучку». Это состав из двухосных товарных вагонов. В нормальных условиях каждый вмещал «40 человек или 8 лошадей». Но т.к. мы были кто без руки, кто без ноги, то в один вагон отсчитали нашего брата по 20 человек при одной сестричке. Посреди вагона жарко топилась чугунная печь. Дров большой запас. Раздобыли воды, поставили на печку котелки с варевом. Поезд тронулся. Вскоре наше варево закипело. Мы покуриваем и ждем. Вдруг запахло дымом. Сперва не обратили внимания. Потом глянули – а под печкой уже прогорела дыра насквозь, и ветер оттуда раздувает искры и огонь. Мы переглянулись. Надо принимать срочные меры. Но не из котелков же тушить! «Сестричка, отвернись!» Из своих личных запасов мы довольно быстро в порядке очереди сбили огонь. Горячие половицы сердито шипели на нас. А мы, гордые своей находчивостью, привели себя в порядок и скомандовали: «Сестричка, можно!». А вагоны, лихо раскачиваясь и стуча колесами, неслись все дальше на восток.

На Званке  поезд остановился. Мы открыли дверь. Мороз. Подошел к вагону штатский и спросил, не надо ли табачку. Мы, зная, что табак нынче дорог, спросили старшину – кронштадтского матроса, брать ли. Мужик заломил невероятную цену. Старшина говорит: «Ну-ка посмотрите на пачке цену». «Три рубля». «Ну, дайте пять». Мы отдали деньги и, довольные, стали вертеть цигарки. Воображали, как, придя домой, он скажет жене: «Сара, ты знаешь, они-таки мене обманули!»

Поезд тронулся. Где нас будут высаживать, мы не знали. На рассвете прибыли в Тихвин, который с 16.10 по 9.12.41 был под немцем. Очень многих из нас с вокзала направили  на машинах в город.     А я с двумя товарищами, один из которых раньше был директором Нефтяного института, попал в полуразрушенное здание какой-то организации, совсем рядом с платформой. В этот дом когда-то угодил снаряд. Часть крыши обвалилась, но в другой половине можно было жить. Там уже находилось человек двадцать раненых и сестры с санитарками. Мы хорошо устроились – тепло, а самое главное для солдата – сытно.

Разведка нашей хибары «доложила точно», что в подвале обнаружены не замеченные ранее ни нашими, ни немцами непочатые бочки клюквы. Набрав в кружки клюкву и выклянчив у медсестры сахара, мы с наслаждением расправились с целебными витаминами. Впредь, до отъезда, мы не забывали принимать их в дозах, отнюдь не гомеопатических.

Дня через три к станции со стороны тыла подошел пустой военно-санитарный поезд. Я узнал, что состав этот сформирован в Бийске, т.е. примерно там, куда направлялась моя семья, о которой у меня никаких сведений с декабря не было.

Мы втроем приняли все меры, чтобы уехать с этим поездом. Командование ВСП очень доброжелательно пошло нам навстречу, предупредив, что поместить нас смогут только в комендантский вагон. Кто же будет возражать? И мы поехали. Этот поезд дошел до Молотова (Пермь), где выгрузили всех раненых и снова повернул на Запад.

В Перми я попал в ЭГ 1711 и пробыл там до августа 1942. Наш госпиталь помещался в здании школы. Часто давали концерты, на которых выступали знаменитости. Фамилий, к сожалению, не помню. Один раз ходил в театр, где выступал балет Мариинки, эвакуированный в Пермь. Шел «Бахчисарайский фонтан». Мы с сестричкой сидели на первом ряду. Когда открылся занавес, я удивился, на какой маленькой сцене (после Мариинки) артистам приходится танцевать. Впечатление было испорчено, и я после первого действия предложил сестричке посидеть в садике. Она согласилась, и мы дышали воздухом часа три, а потом опять костыли застукали домой.

В госпитале познакомился с ленинградцем Дмитрием Михайловичем Борисенко, виолончелистом. Он потерял ногу до колена. Мы с ним часто ездили на трамвае в город.  Иногда я рисовал. Мы с ним обменялись адресами и встречались уже в городе.В середине августа меня протезировали и направили к семье в село Воеводское Алтайского края. Адрес их я узнал, написав запрос в Бугуруслан. В этом городе тогда собирали адреса всех жителей нашей страны. Посадили меня на поезд, следовавший в Новосибирск, снабдили аттестатами, билетом, и я поехал за Урал. В итоге я воевал ровно 100 дней, а потом 316 – лежал в госпиталях.

Наконец, добрался до Бийска. Узнал, что  до Воеводского - еще километров сорок и что в городе есть изба, где останавливаются люди, приехавшие по делам в Бийск. Нашел эту избу, поговорил с хозяйкой и она сказала,  что у нее сейчас остановилась с подводой женщина, которая вечером поедет в Воеводское.

Женщина эта ушла на базар, а на дворе осталась привязанная к телеге лошадь, непоеная и некормленая. Я подождал часа два, напоил лошадь, расспросил дорогу, запряг и сказал – буду ждать хозяйку километрах в трех от города на правом берегу Бии, где покормлю коня.Там распряг лошадь, стреножил и пустил пастись. К вечеру прибежала хозяйка с котомкой. Ничего, кроме спасибо за сытого коня не сказала. Запрягли и поехали. На следующий день прибыли в Воеводское. Подводчица знала, где живет моя семья и показала дом. Домик отдельный, с небольшим огородом. Очень уютно выглядел. Жена на работе, дочка в школе, дома только Ольга Андреевна. Скоро вернулась дочка. Выглядела вполне нормально, удивилась встрече. К вечеру я вышел из избы покурить – смотрю, идет жена. Увидев меня, заторопилась, заулыбалась. Наконец мы обнялись.  «А я думала, ты на костылях будешь».

Отдохнув в кругу семьи несколько дней, прошел в Бийске медкомиссию, определившую мне III группу; получил год отпуска, после чего должен был быть зачислен на нестроевую должность в запас второй очереди. Тут я стал подумывать о работе.

Когда ездил на медкомиссию, жена попросила кое-какие тряпки выменять на козу, чтобы у нас было свое молоко. Козу я выменял, но ехать с нею - это чистое мученье. Сперва привязал ее за подводой. Несколько километров она кое-как бежала, а потом уперлась всеми четырьмя ногами и волочилась, вспахивая дорогу. Полагая, что она капризничает потому, что не доена, я вежливо подоил ее. Надоил около стакана молока, выпил, потом посадил ее рядом на подводу и повез  дальше.

Коза нас отчасти молоком снабжала, но из-за поведения непредсказуемого, мы уж не рады были ее молоку.

В феврале 1943 стал работать председателем планового отдела при Марушинском Райисполкоме. Приходилось ездить по району.

В марте Военкомат назначил меня начальником карантинного лечебного пункта в Сверчковский и Сухо-Чемровский сельсоветы. Это мероприятие стало реакцией на начавшийся падеж конного поголовья в больших масштабах. По распоряжению ГКО (Гос. Комитет Обороны) были приняты меры – через Военкоматы направить командиров запаса для лечения лошадей и подготовки их к весенней посевной кампании.Мы имели право останавливать на дороге любую подводу и, обнаружив чесотку или плохое состояние коня, забирать подводу, а коня ставить на излечение.Кроме того, имели право мобилизовывать людей послепризывного возраста на казарменное положение, брать питание из складов колхоза, а так же сено в необходимых количествах.

Приехав в назначенный сельсовет, организовал ремонт конюшни и завоз сена. По правилам должен был сразу же осмотреть с моим заместителем – ветеринаром все поголовье и нуждающихся в лечении – а это процентов 80 – поставить в конюшни. О количестве изъятых коней каждые пять суток посылать отчет в РВК. Я послал два отчета, в которых был ноль лошадей. Через пару дней прибыл рассвирепевший райвоенком и хотел сделать мне ковер, но за эти два дня я уже успел набрать около сорока голов. Они стояли в отремонтированных конюшнях сытые, получившие лечебные процедуры и обеспеченные сеном. А поить их водили в ручей неподалеку.

Увидев такую картину, он признался, что собирался снять меня за безынициативность, но теперь видит, что все в порядке. А потом рассказал, что начальник карантина лечебного пункта  в другом сельсовете сразу же прислал два отчета о большом количестве собранных лошадей.  Но так как их некуда было ставить и нечем кормить, пришлось через несколько дней развести всех обратно.

Всего мы собрали около восьмидесяти голов. Семь из них пало, т.к. еще в своих конюшнях они держались на веревках, подведенных под брюхо. Остальных мы вылечили и подкормили, чем подготовили их к посевной. Эта кампания заняла 39 суток, после чего вернулся в Воеводское и продолжал работать  в Райисполкоме, откуда уволился в июне 1943 по болезни.В августе РВК предложил мне работу начальника АХЧ (администативно-хозяйственная часть). Я согласился и был принят.

В начале 1943 написал на имя И.В. Сталина письмо, в котором просил оказать содействие  в мобилизации меня в армию на нестроевую должность. В конце августа получил ответ - обратиться в штаб Сибирского Военного округа.

Прибыв в Новосибирск, принялся за хлопоты, которые, однако, ни к чему не привели. Подполковник Ковальчук стал меня уговаривать: «Вы принесли достаточную жертву Родине, теперь отдыхайте».  Я настаивал на своем. Он предложил преподавать топографию в пехотном училище. А это значило много ходить и ходить целыми днями. Сразу же  отказался и объяснил, что я – дешифровщик аэроснимков. Так мы с ним и не дотолковались. Он дал мне направление обратно в Воеводское.

Примерно в октябре 1943 неожиданно получаю письмо от своего бывшего начальника Савицкого, в котором он пишет, что сейчас работает в 43 топографическом отряде СЗАГП (Северо-Западное аэрогеодезическое предприятие) и находится в Зюкайке – километрах в десяти от станции Верещагино Молотовской области. И что приглашает меня на работу.

 Подумав, мы с женой решили принять его предложение. Ликвидировали наши дела, продали козу, попросили одну старушку переработать махорочные листы с нашего огорода в махорку и в декабре переехали в Зюкайку, где и приступил к работе.

Хотя и работал по специальности, но все время думал о Ленинграде и о возвращении туда.

Надо было доставать продукты. Семья состояла из четырех человек - я, жена, дочка и теща. Собрали кое-какое барахло, и решил съездить в деревушку неподалеку. На казенной подводе вместе с кучером мальчишкой поехали туда. К вечеру добрались. Ничего выменять не удалось. Устроились на ночлег у председателя колхоза.     Он недавно женился на ленинградке, по эвакуации попавшей в эту деревушку. У нее был ребенок, а первый муж погиб на войне.

Переночевав, поехали обратно. По дороге подстрелил голубя – все-таки харч. Проехали километров двадцать, и вдруг лошадь занервничала: прядет ушами, сбивается с шага, фыркает. Смотрю, справа от дороги что-то странное. Пошел посмотреть и обнаружил коровью голову, ноги, потроха, все это в крови. Видать, волки похозяйничали. Мы с кучером все это погрузили, я дал ему заднюю ногу. Он был очень доволен. Остальное привез и сдал жене. Она тоже обрадовалась.

У меня была мечта и цель вернуться и подать заявление в Академию Художеств. Для этого  договорился с Савицким, и он отправил меня в командировку в Ленинград. Но сперва надо было заехать в Ростов Ярославской области оформить документы. Сел в Сыктывкаре на пароход и по Вычегде добрался до Котласа. Семью временно оставил в Сыктывкаре. В Котласе пересел на пароход до Вологды, а оттуда поездом до Ростова Великого. Отработав в ростовском отряде СЗАГП недели две, вернулся в Ленинград. Там поступил в СЗАГП и  подал документы на искусствоведческий факультет Академии Художеств.

Прибыв на квартиру, совместно с председателем домового комитета снял печать и вошел в нашу комнату, где не был три года. Вернулся я домой в июле 1944. Еще шла война.Стал готовиться к экзаменам в академию. Ходил в Публичную библиотеку, конспектировал по целому тому в день. Подошли экзамены. Сперва – собеседование, которое прошел успешно. Экзамены сдал на отлично, кроме географии. История и география еще со школы мои любимые предметы. На экзамене по географии ответил на все вопросы билета, а преподаватель задала последний, дополнительный: «Как называется хребет, проходящий с севера на юг через весь материк?» Я, не задумываясь, ответил: «Кордильеры». «А какое второе название?» Второе я знал не хуже, но в тот момент оно выскочило у меня из головы. Сижу и напряженно вспоминаю, но никак не могу вспомнить. Подождав, она медленно вывела мне четверку. И тут я выпалил: «Анды!». Она кивнула головой и вернула мне документ с единственной четверкой. Но в Академию я был принят.

 

 

 

 

Регион Санкт-Петербург
Воинское звание лейтенант
Населенный пункт: Санкт-Петербург

Фотографии

Автор страницы солдата

Страницу солдата ведёт:
История солдата внесена в регионы: